Страница 60 из 77
Когда я вернулась, отец, в пенсне с солнцезащитными стеклами, сидел на больничной койке. А отец-то у меня битник! Я рассказала ему только о пустыне, об объединительной магии концерта. Мой отец всегда, с самого начала искал смысл жизни. Точно знал дату, когда покинет нас и отправится невесть куда, в скитания во времени. Как будто мог, сочтя оставшиеся в часах песчинки, вычислить, сколько еще дней ему отмерено. Нам было очень трудно смириться с тем, что он вот-вот опустит руки, простится с жизнью. Линда, наша вечная добросовестная сестра милосердия, ухаживала за ним в своем доме. В августе, в пору собачьей жары, когда Сириус восходит вместе с солнцем, он сказал, что любит всех нас, а моей матери сказал: “Ты была хорошей женой”. Он умер тихой смертью, и у нас осталось чувство, что это было благодеянием судьбы для нас. Все случилось так, как хотел он сам: ушел, никому не доставив неудобств, и его впустили в новый мир, где он вернет себе молодой задор, снова возьмет за руку Мэй и взглянет в лицо сыну.
На полке в отцовской комнате стояли одиннадцать фарфоровых птиц. Он вступил в клуб “Птица месяца”; когда прислали последнюю, мама разрешила мне ее взять. Это была обыкновенная серая горлица в гнездышке из соломы. Ей вдохновлена песня
“China Bird”
(“Птица из фарфора”) на альбоме
“Gung Ho”
[45]
[Выражение “Gung Ho” пришло в английский язык из китайского и в годы Второй мировой войны стало боевым кличем американских морских пехотинцев. Позднее получило другие значения: “полный энтузиазма”, “шапкозакидательство”.]
– с китайского это переводится как “работать вместе”. Для обложки я выбрала армейскую фотографию отца, сделанную в Австралии, в городе Таусенде. Оттуда его отправили воевать в Новую Гвинею. Вид у него уверенный, он стоит, держа руку на бедре, готов служить своей стране.
Мама и дедушка. Аппер-Дарби, Пенсильвания
Несколько месяцев я продиралась сквозь густую пелену скорби, словно натыкаясь на занавес, который никак не раздвинется. Беспрерывно кочевала, ставила свечи, пыталась поговорить с ним через сетку на площадке, где все мы играем в одну игру. Ощущала его присутствие в угрюмых колесах, которые проворачиваются на реках Вьетнама, в лесных храмах Камбоджи. Видела его на иконе – в лике святого Серафима Саровского. Казалось: если вытянуть руки над головой, смогу его найти. Но разве мне дотянуться в такую высь? А потом, с течением времени, растерялась, и хлынули слезы. Кого я оплакиваю? Кому молюсь? Моя особая форма молитвы, которая десятки лет была только моим разговором с Богом, разделилась, а затем умножилась. Стала моим разговором с Робертом, а затем с Фредом, с моим братом, с моим отцом. Нынешние молитвы – и вовсе почти что не слова. Стон, судорога. Бунтарский горб мой, где ты? Странные звуки, не вполне мои, особенно в полусне, когда пытаешься, царапая землю ногтями, прорваться к новому столетию.