Страница 57 из 77
(“Под Южным Крестом”) Ленни и я написали по телефону, соединив круговые аккорды Ленни с линейной одой жизни – стихотворением, которое я еще раньше написала для Оливера, монологом человека, который торопится жить.
Музыку для стержневой композиции
“Fireflies”
(“Светлячки”) мы писали вживую, ведущую партию сыграл Том Верлен, выразил на своем “джазмастере” беспокойное томление. Роль светлячка мы поручили Джеффу Бакли, который пришел на сессию, чтобы разучить вокальную партию. Он сел на пол, взял смычок и изобразил на своем египетском
[42]
[Так в оригинале. Ленни Кэй вспоминал, что это был индийский струнный смычковый инструмент – вероятно, эсрадж.]
эсрадже, как вибрируют крылья трепещущего жучка.
“Fireflies”
сочинил Оливер. Впоследствии он присоединился к нашему гастрольному составу и написал несколько наших самых сильных песен. Под конец записи я отправила еще одно послание Фреду. В последние месяцы жизни он терпеливо научил меня нескольким аккордам, и я при каждой возможности практиковалась. Я написала для него “
Farewell Reel
” (“Прощальный рил”), спела и сыграла эту вещь одна в самом конце альбома. Так мы создали
“Gone Again”
. Я попробовала послушать наше творение, но не смогла: мой голос доносил долгое эхо скорби, хотя на записи я этого не сознавала.
Бродя по нью-йоркским улицам, диву давалась, как изменилась архитектура: целые районы не узнать. Разыскивала привычные мне улицы, по которым когда-то гуляла с Робертом, глазея на витрины ломбардов или знахарей-вудуистов. У знахарей были пузырьки со священными маслами, расставленные среди металлических икон забытых святых. Однажды я, в летчицкой кожанке Фреда, шла по Двадцать второй в сторону Гудзона. Точнее, бесцельно брела, с чувством, что запросто могу сейчас умереть, но понимала: все равно надо жить дальше. И вдруг столкнулась с Энни Лейбовиц. “Даже не знаю, что делать”, – выпалила я, обливаясь слезами. “Пойдем, – сказала она, – моя студия тут рядом, в доме напротив, немножко поработаем”. В тот миг это стало для меня лучшим лекарством.
В сентябре 1995 года меня пригласили на конференцию Международного фонда мира в Берлине – представлять искусство. На пресс-конференции я остолбенела: меня посадили рядом с Далай-ламой. Я прочитала вслух текст песни
“People Have the Power”
. В последующие дни мне часто выпадали шансы побыть рядом с Далай-ламой на торжественных встречах и заседаниях. Однажды, когда он сидел и ел лапшу, подвыпивший Роберт Макнамара
[43]
[Американский политик и предприниматель, министр обороны США в период войны во Вьетнаме.]
принял его за японского монаха. Тогда-то я, сидя напротив, рассказала Далай-ламе историю про школу и Тибет – как расплатилась угрызениями совести за свое подростковое честолюбие. Едва я завершила рассказ, его пригласили на заседание, а я вернулась в свой номер. Жалюзи были подняты, комнату заливал свет, я сидела и думала о своей жизни, собаке и молитвах, о своих детях и вдовстве. Чуть позже меня позвали в мезонин здания. Вошла в лифт – а в нем едут Его Святейшество и секретарь. Несколько этажей мы миновали молча. Прежде чем выйти на своем этаже, Его Святейшество накрыл мою руку своей, пристально посмотрел в глаза и сказал: “Вашей вины в этом нет”. Эти пять слов умчались в прошлое – ободрить удрученную двенадцатилетнюю девочку. Наконец-то прощена. Какое блаженство.
Когда я вернулась в город, Аллен сопроводил меня на ужин в честь Уильяма в его бункере. Аллен был несказанно рад, что я встретилась с Его Святейшеством. Он попросил меня поддержать тибетский народ – выступить в Карнеги-холле на ежегодном благотворительном концерте в пользу “Тибетского дома”. Также он твердо решил, что я должна вернуться на сцену. Попросил Боба Дилана подсобить. Боб пригласил меня в декабре выступать у него на разогреве на Восточном побережье, в турне “Потерянный рай”. Майкл Стайп вызвался ездить с нами на автобусе по Восточному побережью. На гастролях нас часто навещали Аллен и Грегори Корсо. Этот небольшой тур плюс ободряющие слова Боба помогли мне почувствовать себя увереннее, и я снова встала на ноги.
На третий день Боб прислал мне свой сборник песен, попросил выбрать одну для исполнения дуэтом. Я полночи не смыкала глаз, не знала, что предпочесть – красоту или полемику. В итоге выбрала
“Dark Eyes”
(“Темные глаза”), вещь в духе Блейка о сострадании и тихом чувстве собственного достоинства, идеальную для дуэта. Майкл Стайп купил мне свободное, развевающееся платье, заплел мне косы. Когда Боб позвал меня на сцену, я слегка нервничала. Я начала куплет, а припев мы спели вместе в один микрофон, почти соприкасаясь щеками. Я видела крохотные капельки пота на его лбу, перехватила его горящий взгляд. Потеребила платье, глянула вниз, на свои босые ноги, и на это мгновение стала просто вдовой, а неистовый молодой поэт, вскруживший мне голову в мои семнадцать, – просто мужчиной.
Альбом
“Gone Again”
вышел в июне 1996 года. На обложке поместили мою фотографию работы Энни: я в старой куртке Фреда, свисающей с плеча. Клайв попросил нас снять видеоклип для показа на MTV. Режиссером стал Роберт Франк. Снял в своем подвале на Бауэри клип на
“Summer Ca
(“Летние каннибалы”), песню Фреда о том, как слава пожирает человека. На MTV этот черно-белый фильм, не похожий ни на какие другие, сочли “неформатом”, и он скоро куда-то канул. Я расстроилась, но дружба и совместная работа с настоящим мастером стали для меня большой честью.
Мы подстраивали гастроли под школьные каникулы Джека и Джесси. На похоронах брата я познакомилась с художницей Патти Хадсон. Она сказала, что Тодд явился ей во сне в образе Рейчел, беспокойно спрашивал, кто мне поможет. Патти откликнулась на зов, даже отложила свои планы, чтобы помочь мне выполнить все, что я на себя взвалила, в итоге поехала с нами в турне, чтобы опекать Джесси. Наш первый большой летний тур приближался, и я стала обдумывать свой сценический образ. И, словно бы в ответ, пришла загадочная посылка из Бельгии – белая коробка, перевязанная черной шелковой лентой. Внутри, переложенные черной папиросной бумагой, лежали три белые рубашки наподобие той, в которой я снялась для обложки
“Horses”