Страница 51 из 77
Мы устраивали свою жизнь, никогда не сверяясь с часами, но теперь мне приходилось подчиняться потребностям ребенка, и мы с Фредом впервые стали жить не совсем синхронно. Теперь мое время строже регламентировалось, и я выработала новую трудовую этику. Около пяти утра вставала, спускалась на первый этаж, варила кофе и усаживалась за ломберный столик. Сначала просто сидела в ступоре. На заре выходила во двор. Цветы распускались, голуби ворковали, длинные космы ив слегка покачивались над темным каналом. Меня завораживали мелочи – какое чудо, что на нашем дереве растут груши, падающие мне под ноги, побеги шиповника, взбираясь по шпалере, цепляются за наш балкон, одни и те же голуби возвращаются каждую весну, чтобы свить на балконе гнездо, ипомеи из посаженных мной семян расползлись по сетчатому забору на задах участка, бутоны у них просто невероятной синевы. Я любила сушить белье во дворе, как когда-то делала моя мама, а потом убирать в корзину прищепки, прогретые солнцем пеленки и простыни. Любила смену времен года, тихие зимние снегопады. Мое тридцатишестилетие совпало с полным лунным затмением. Фред спал рядом с колыбелью Джексона. Я накинула зимнее пальто Фреда. Балло увязалась за мной по невысокой каменной лестнице, которая вела на плоскую крышу нашего пустого лодочного сарая. Наблюдая за затмением, я думала о будущем с оптимизмом. Наш малыш здоров, Фред читает книги по истории авиации, а я работаю над циклом рассказов, задуманным еще во Французской Гвиане. Подумала, что затмение на день рождения – добрый знак, и мы вступили в относительно мирный период.
Я полюбила это время спозаранку, когда наш малыш спал, а я садилась писать. Через несколько месяцев распорядок стал казаться даже естественным; я охотно просыпалась по своему внутреннему будильнику. На рассвете дыхание Джексона синхронизировалось с дыханием отца, кокон сна окутывал весь дом. Я тихонько спускалась на первый этаж и принималась записывать новые приключения путешественника, который никогда не путешествовал.
Однажды рано утром раздался стук в кухонную дверь. Я открыла, и Балло вытряхнула что-то из своей пасти. По полу покатилась голова голубой сойки – той самой, которая нацелилась разорить гнездо голубей на нашем балконе. Балло сделала мне подарок, но во мне шевельнулась тревога – предзнаменование сбивало с толку. Немного погодя все небо окрасилось в цвет разбавленного ликера “шартрез” – желтовато-зеленый; таких явлений я еще не видала, и его зловещая красота вызывала смешанные чувства. Фред сказал, что такая погода сулит торнадо. Торнадо обошел нас стороной, но вспыхнули сухие молнии, ударили в самую старую из наших ив. Я увидела это с балкона и ужаснулась: ива треснула, повалилась во двор. Вокруг, любопытствующие, опечаленные, собрались наши соседи. Глядя, как она лежит, словно сраженный великан, я невольно содрогнулась. Оплакивала ее, всматриваясь в широкий прогал на берегу канала, где эта ива когда-то загораживала нас от ветра и словно бы оберегала наш мирок, похожий на материнскую утробу.
Фред дочитал “Дух Сент-Луиса”, автобиографию Чарльза Линдберга, и объявил, что хочет научиться летать. В свое время он так и не закончил среднюю школу. Поэтому теперь он с умопомрачительным прилежанием доучился в школе, а затем блестяще сдал экзамены по высшей математике и всему, что что требуется будущему пилоту. В феврале 1985 года мы отдались новому приключению. Сначала поехали в Килл-Девил-Хиллз – отдать дань уважения братьям Райт, а затем вместе с сыном – ему тогда было два с половиной года – снова отправились в Сент-Огастин. Сняли в мотеле близ пляжа недорогой номер с мини-кухней. Фред занимался в летной школе. Я сидела на пляже. Джексон тихо играл рядом. Я писала, Фред летал, и мне казалось, что такая жизнь не прискучила бы мне целую вечность. Читала роман Уильяма “Пидор” – он мне его прислал. Его предисловие к новому изданию, исповедь писателя, пробудило во мне то упоительное беспокойство, которое охватывает, когда даешь обет. В тот миг я всем своим существом поняла, что больше всего на свете хочу быть писательницей.
Когда мы вернулись домой в Мичиган, ломберный столик на кухне, у двери, затянутой москитной сеткой, стал моим постоянным письменным столом. Я прикрепила к стене открытку с портретом Альбера Камю. На этом месте она провисела так долго, что наш сын решил, что это портрет его дяди, и смастерил для портрета глазурованную зеленую рамку. Рамку в виде головы робота, с портретом в зубах. Когда-то я мечтала об изящном письменном столе с потайными ящиками, столе с блестящей вековой патиной. Но именно за этим складным столиком понимала, как дорог мне этот священный процесс работы, почувствовала, что могу называть себя писательницей. Иногда все стопорилось, казалось, за ночь родник иссяк. Если это затягивалось, для меня наступало самое трудное время: воображение ополчалось само на себя, и даже природа с ее всепобеждающей невинностью оставляла меня равнодушной. Отложив пустой ежедневник, я неохотно вставала из-за ломберного столика, шла готовить завтрак, а потом мы с Джексоном совершали прогулку до конца улицы, где она упирается в озеро Сент-Клер. Сидели на бетонных ограждениях и смотрели в сторону Канады. А потом я неожиданно замечала его, далеко-далеко: мой бунтарский горб неспешно отбывал в неизвестном направлении, а меня с собой не брал. Мне казалось, что я теряю сознание, и это ощущение проникало так глубоко, что казалось, нет уже никаких чувств, кроме жажды странствий. Затем маленькая рука Джексона сжимала мою. “Пора домой”, – говорил он, и мы шли обратно, мимо маленького гипсового оленя, приютившегося среди цикория и сосен. Джексон отпускал мою руку, вырывался вперед – приветствовать отца, стоящего в дверях черного хода.
– Куда ходили? – спрашивал Фред.
“В неизвестном направлении”, – думала я.
– Да так, дошли до конца квартала, наш мальчик поздоровался с оленем.