Страница 90 из 121
Миша резко остановился и развернул меня к себе лицом. Сказал, что долгие монологи – это не по его части, обнял меня и начал целовать. Я так опешила, что не знала, что делать – отвечать на его поцелуи? Просто стоять? Ждать, пока закончится?
Миша целовал меня отчаянно и страстно, как в последний раз. Впрочем, это было еще одной очевидной истиной. Мы действительно виделись в последний раз.
ЖЕЛТЫЙ МИГАЮЩИЙ СИГНАЛ
предупреждает об опасности.
Все опасности теперь позади. Впереди только облегчение.
Когда тебя страстно целует мужчина, который все последние дни вел себя холодно, как рептилия, хочется спросить: «Оператор, ты где?»
ЖЕЛТЫЙ МИГАЮЩИЙ СИГНАЛ
разрешает движение.
«Пока, Миша», – сказала я и шагнула на проезжую часть.
Спряталась в ближайшей подворотне и надела наушники. Снова пошел дождь.
Вымокшая насквозь, я зашла в рюмочную «У Ларисы» на Рубинштейна и опрокинула шот джина с малиной.
Я долго стояла в душе и ждала, пока вернется чувствительность пальцев на ногах.
03:17. «Вспомнил, что я хотел с тобой сфотографироваться».
На память, как с пони в зоопарке.
Вернулась в гостиницу, разделась и обняла в кровати свое тело с бессовестным, стучащим сердцем.
Если сегодня только по любви, тогда я счастлива засыпать в одиночестве.
* * *
После встреч с друзьями, в отличие от меня, делающими карьеру, я примеряла на себя их жизнь и думала – какой бы я стала, если бы осталась в России. Где-то в параллельной реальности я поступаю в приличный консервативный вуз на вечернее, устраиваюсь подрабатывать в книжный и снимаю с подругой квартиру, чтобы больше не приходить домой к десяти вечера. Со второй попытки получаю права: инструктор говорит, что я умница, но с первого раза получить права невозможно. Мама доверяет мне машину, и я везу однокурсниц к нам на дачу, чтобы готовиться к госам. Каждый вечер мы, покусанные комарами и измученные своими дипломами, выходим на крыльцо, чтобы получше рассмотреть звездное небо внутри. Я получаю диплом – бабушка говорит, что я молодец, мама говорит, «ну, неплохо». Отец не берет трубку, в море неважно ловит связь.
Я стараюсь не забыть английский язык и ищу запись на шенген. Говорят, Франция дает визы на пять лет. Выхожу на работу в рекламное агентство. Как и любая девушка двадцати пяти лет, я иногда плачу в офисном туалете, сомневаясь, все ли я делаю правильно. Случайно встречаю серьезного молодого человека, приглашаю его домой знакомиться с родителями. Бабушка говорит – главное, чтобы человек был хороший.
После работы я хожу на йогу, психотерапию и маникюр. В салоне девушка показывает мне стерильный пакет, и на плоском экране за ее спиной всегда идет или «Красотка», или «Один дома». Каждый раз, когда она спрашивает меня: «Какой цвет?», внутри что-то коротит – это необходимость выбора. Французское посольство шлет смс: «Ваш паспорт готов». Моя старая приятельница из института, ее зовут Саша, теперь живет в Берлине, дай-ка я ей напишу. Билеты стоят 150 евро, и полет всего два с половиной часа.
Вжимаю ли я голову в плечи, когда вижу мужскую фигуру, идущую по улице мне навстречу? Захожу ли я в лифт с незнакомцами? Принимаю звонки с незнакомых номеров? На месте ли мое сердце, когда человек, чьи плечи усыпаны звездами, просит показать, что лежит в моей сумке? Живу ли я с ощущением того, что я дома?
Каждый май в Москве цветет тополь, и я, окутанная его сладким запахом, чувствую себя счастливой. Наверное, я тоже делаю карьеру. Увольняюсь и нахожу работу получше – больше никаких переработок. Беру фрилансы и кота из приюта. Два раза в месяц заезжаю к бабушке. Она спрашивает: «Кем ты работаешь?» Вместо объяснений, что такое пиар, говорю ей, что я журналист на предприятии. Недавно записывали подкаст. Что-что записывали, переспрашивает она. Радиопередачу, бабуль. Мы сидим с ней у телевизора, она берет мою руку и шепчет – как хорошо, что ты здесь. Помнишь, ты хотела куда-то ехать. Вдруг что случится, а тебя рядом нет.
* * *
Каждое утро рыжее марево заползало в окно моей комнаты в родительской квартире, поднимаясь из-за здания с надписью «Рассвет».
Мои московские дни тяжелели от начинающейся тревоги без планов и обязательств. Засыпая, я представляла себе высокие и посеревшие стены берлинской квартиры и думала, что там пора давно сделать ремонт – перекрасить пол из кроваво-красного, обновить краску на обоях, выкинуть всю мебель, включая огромную кровать, которую Питер сбил мне из массивных деревянных дверей. Метр в высоту, она занимала половину комнаты и была похожа больше на арт-объект, чем на девичью кровать. Когда просыпался берлинский офис, мне на почту сыпались письма от коллег, и, свайпая их влево, я ловила себя на мысли, что не хочу возвращаться на работу и не вижу ни одной причины, чтобы убедить себя в обратном. Время, когда я могла подождать с решением, кем хочу стать, уже прошло. Кажется, прятаться за юностью больше нельзя, и только я могу это решение принять. Я больше не могу позволить себе плыть по течению – когда-то я хорошо знала эту местность, но теперь не чувствую глубины и почти не знаю тех, кто здесь живет. Это город, в котором я выросла, но когда я вырасту из него?
Приезжая в Берлин, мои друзья из России оставляли себя дома и наконец-то могли почувствовать себя свободными от всех обязательств. Для меня же все было наоборот – я уехала из Москвы, чтобы повзрослеть, и вернулась в нее, чтобы снова побыть семнадцатилетней.
В городе моего детства преступно пахло весной. Из Петербурга я вернулась трезвой, а здесь снова опьянела от солнца, целующего прохожих так робко, как мальчик целует свою первую любовь. Прохожие гуляли по улицам с неизменно сложным выражением лица. В Берлине с таким лицом просят жалобную книгу, а в Москве выгуливают свои самые нарядные вещи. Я бы выкурила свою первую сигарету за гаражами, а потом поставила бы Магомаева – «Лучший город земли».