Страница 33 из 121
Игорь оторвался от еды и сказал мне: «Ешь. Так будет лучше».
Я оглянулась и только тогда поняла, что Ани за столом нет. Она стояла в углу и разговаривала по телефону, отражая рождественские огоньки и мерцая как голограмма. Продавщица забегаловки погасила свет на прилавке, намекая, что нам пора выметаться.
«Подождите, – сказал Игорь женщине. – Водки нам».
«О нет, – подумала я. – Водка – это абсолютно точный, неминуемый пиздец».
В закусочной повсюду были зеркала. Мы словно оказались на еще одной съемочной площадке, и Игорь управлял происходящим согласно сценарию. Может быть, это реалити-шоу, и за стеклами, как в детективных сериалах, сидят люди, наблюдающие за нами. Женщина за прилавком – ведущая. Аня – второй режиссер. А я – хер знает, кто я. Вряд ли это все затевается ради меня. Скорее, для удовольствия режиссера.
Продавщица улыбнулась нам, как гадалка из моего воображения. Она все знала – про Игоря и про меня, про Аню, про этот вечер, про мое жгучее желание найти работу в кино и про то, как устроен мир. Она посмотрела на Игоря и твердо сказала: «Я закрываюсь».
Но достала три пластиковых стопки.
У Игоря зазвонил телефон.
«Закусывай», – приказал он и отвернулся. Я взяла стопку и пошла в уборную. Перед тем, как закрыть дверь, я услышала вопль продавщицы: «Имей совесть не блевать там!»
Я выплеснула водку в унитаз, и она слилась с водой из бачка так органично, как будто сама была оттуда.
Я бы и себя смыла в унитаз, потому что там мне самое место.
Не знаю, была ли я когда-нибудь такой пьяной и безумной одновременно, как в этот вечер. Самым мудрым было бы поехать домой и лечь спать. Я достала телефон. 00:12.
«Выливать ее было необязательно», – спокойно сказал Игорь и расплатился.
Продавщица погасила свет еще до того, как мы оттуда вышли. Холодный ветер снова ударил в лицо. Но если раньше порыв ветра мог бы меня отрезвить, то теперь он меня просто заморозил.
«Пойдем чаю попьем», – убедительно сказал режиссер.
Я знала, что чай меня не спасет, он только отсрочит тот ад, который ждет меня завтра. Ведь сегодня еще нужно было добраться домой, а завтра пойти на работу. Я отказалась и сказала, что чаю не хочу. Мне помогло бы снять ебучую мокрую обувь и лечь. И проспаться.
«Ну не откажешь же ты мне в чашке чая», – ласково сказал режиссер.
«Я далеко отсюда живу. Мне надо успеть на метро и домой».
«На метро-о, – протянул Игорь. – А как тебе такой вариант? Мы выпиваем по чашке чая, сниму тебе отдельный номер в своей гостинице, а утром ты поедешь домой».
Есть такой страшный момент между тем, когда тебе все еще интересно, что с тобой будет дальше, и тем, когда станет неинтересно вовсе.
Мы пьем чай. Я ночую в одиночестве. Утром еду домой. Вот коробочки для линз нет с собой, это облом, конечно.
«Ладно», – сказала я.
«Ну вот и прекрасно», – сказал Игорь и взмахом руки остановил такси.
* * *
Дверь такси.
Вежливый консьерж.
Большая деревянная лестница.
Четвертый этаж.
Бесконечно длинный коридор.
Дверь, еще одна дверь.
Туалет.
Казалось, что я вот-вот упаду. Увидела кровать и подумала, что я больше всего на свете хочу лечь, а еще что, наверное, Игорь снимет себе другой номер или пойдет в свой, он ведь пообещал, что так и сделает.
Я сняла носки и свитер.
Легла на кровать и закрыла глаза.
Наступила тишина. Я услышала шуршание, свет не погас.
Кажется, прошло какое-то время, может быть, секунд пять, может, больше.
Я открыла глаза и увидела Игоря, лежащего рядом со мной. Он был прикрыт простыней, в углу я заметила белые мужские трусы. Значит, дольше – костюм за пять секунд не снимешь.
Пиздец.
Я рывком подпрыгнула с кровати и стала искать вещи – ботинки на босу ногу, пальто на футболку. Игорь остался лежать на своей половине кровати. Его лицо масляно лоснилось при свете люстры. Он слегка приподнялся, прикрыв верхнюю часть тела простыней, и вальяжно спросил: «Саша, вы меня покидаете?»
Вот рюкзак.
«До свидания, Саша!» – услышала я вслед.
В салоне играла музыка, таксист отпивал из термоса на каждом светофоре. До меня донесся запах кофе. Я посмотрела в окно, чтобы понять, где мы, увидела Потсдамер-платц и откинулась на заднее сиденье. Только не закрывать глаза.
Нажала на кнопку, чтобы открыть окно, в лицо ударил ветер. Кажется, я плакала. Таксист заботливо спросил, собираюсь ли я блевать. Разве что от самой себя, подумала я, и помотала головой.
Телефон завибрировал от сообщений. Это была Аня.
«Ты в порядке? Ты доехала до дома?»
Таксист высадил меня у дома Питера, и я спряталась под козырек. Я так уверенно сюда ехала, что забыла, что у меня нет ключей от двери в подъезд, только от квартиры. Он жил на втором этаже, я оглянулась в поиске снега на машинах, припаркованных на улице, чтобы слепить снежок и добросить до окна. Пока я загребала снег ладонью, дверь скрипнула. Каким-то чудом, в час или два ночи, из подъезда кто-то вышел.
Открыла дверь в квартиру. Темно.
Может быть, спит, подумала я. Наконец-то скинула мокрые ботинки, ноги окончательно задеревенели. Сняла линзы. Умылась. Дошла до его кровати.
Она оказалась заправлена. Именно в эту ночь, наверное, единственную в году, он не ночевал дома. Я позвонила ему раза три, но он не взял трубку. И я заплакала еще горше.
Почему я не осталась у него в квартире и зачем я пошла в мокрых ботинках домой, я не знаю. У меня было так много вопросов к себе после этой ночи. Все, что я помню, это как я еще раз разулась, теперь уже у себя дома, и легла на кровать в одежде.
Мне снилось, как я бегу в мокрых ботинках вниз по деревянной лестнице гостиницы «Савой». Как я сижу на съемочной площадке рядом с фигурой режиссера, потом меня уносят, как куклу, и оказывается, что я не второй режиссер, а реквизит. Я читаю свое имя в титрах. Возвращаюсь в гостиницу «Савой», чтобы спросить, не находила ли горничная мой свитер. На первом этаже нет света, улыбчивый портье куда-то исчез. Наверное, пьет чай с Игорем и говорит с ним об искусстве. Портье работает в гостинице не для денег, он пишет в берлинскую газету фельетоны и так собирает материал.
* * *
В воскресенье утром люди иногда просыпаются не от будильника, а от ощущения, что во рту кошки нассали, от мысли, что вчера перепили, что всю свою жизнь они живут неправильно, а как правильно – не знают, поэтому живут, как придется.
Я проснулась во вторник утром от зудения телефона.
«Ты где? – заорал Питер в трубку. – Ты дома?»
«Я дома».