Страница 29 из 121
Что я делала весь следующий год? Опаздывала на самолеты, ходила на вечеринки, улыбалась на фотографиях, всхлипывала по ночам, ходила на собеседования, потела в спортзале, красилась перед работой, не узнавала себя в зеркале, хотела проснуться, ужасно хотела проснуться, в другом теле, в другой жизни, на другой планете, а другой не было, и приходилось жить ту, что есть. Обрастала ненужными вещами, целовала незнакомцев, записывалась к психиатру, орала в лесу, плавала в море, занималась сексом, а не любовью, разбивала коленки, катаясь на велосипеде, и ничего не чувствовала, совсем ничего не чувствовала.
Однажды утром я поняла, что готова со всем этим покончить. Что я так больше не могу, и это все не имеет смысла.
Все вообще никогда не будет иметь смысла.
За пару дней до этого Питер осторожно спросил меня, не планирую ли я наделать
глупостей.
«Что ты имеешь в виду?» – спросила я. «Ну… ты понимаешь», – ответил он.
Я понимала. Мне казалось, что у меня отлично получается скрывать свою пустоту, как пьяному кажется, что он хорошо танцует.
В день, когда я поняла, что смысл утерян навсегда, Питер сказал, что сегодня мы поедем в приемный покой психиатрической клиники Вайсензее. Я кивнула головой, окей, поехали. Всю дорогу мы молчали. «Ну ты же меня там не оставишь?» – спросила я. «Нет», – сказал Питер и для убедительности добавил: «Конечно».
«Пообещай мне, – попросила я. – Меня ведь уволят с работы, если меня долго не будет. И я не хочу ни замуж, ни в психушку, ни в Россию».
Мне казалось, что люди, приезжающие в приемный покой, должны быть похожими на безумных, ну как если приехать в травмпункт, то сразу видно, что у человека сломана рука или нога. Мои соседи по очереди выглядели как обыкновенные берлинцы, как я, как Питер. Я могла представить, как каждый из них варит себе кофе с утра, едет на работу в желтом вагоне метро, долго стоит в супермаркете, выбирая между шведским сыром и немецким, бронирует отпуск на сайте горящих путевок и читает отзывы к утюгам на «Амазоне». На их лицах, как и на моем, не было печати депрессии, гипомании или алкоголизма. Мы просто немного устали, и в очереди к дежурному психиатру мы все были равны.
«А что говорить-то?» – спросила я Питера.
«Ну, расскажи, как ты чувствуешь себя в последнее время».
В приемном покое нас предупредили, что ждать придется долго. Я рассматривала узорчатый плиточный пол, высокие потолки, куда поместился бы еще один этаж, и наблюдала, как такие же нормальные люди, как я, молча курят в саду. Клиника выглядела как сказочный замок. Подстриженный газон, тишина, прерываемая пением птиц. Ни криков, ни всхлипов. Как будто в городе с самым высоким процентом людей, посещающих психиатров, больше никого не осталось, и всех отпустили домой. Кроме тех, кто только что потушил сигарету.
Наконец нас позвали. Питер зашел со мной и сказал, что сейчас объяснит ситуацию со своей перспективы. Он говорил быстро и на немецком, и я многого не понимала, но полностью ему доверяла. Что бы он им ни сказал, это будет для моего же блага, для нашего блага. Потом он ушел ждать снаружи, и со мной начала разговаривать женщина-врач. Она говорила по-английски, мягким, профессиональным тоном, задавала мне вопросы про настроение, про бессонницу, про работу. Как давно это у меня, помню ли я, что приносит мне удовольствие? Где я работаю? Сама ли я решила сюда приехать?
Я объяснила, что это была не моя идея, но я была не против. Точнее, что мне было все равно. Женщина-врач начала записывать мои слова. В это же время к ней подошла другая и стала что-то ей говорить про кого-то, что он или она «выпивает по две бутылки вина в день», услышала я, «делириум», «не спит по две ночи». Мне стало ужасно стыдно, что мои проблемы не настоящие, а тут кто-то, кому действительно нужна помощь.
Я знала, что этот прием мало что изменит, потому что мои предыдущие походы ко врачам напоминали сеансы разоблачения фокусника-дилетанта. Поэтому я отвечала на вопросы откровенно, но малоэмоциально, как будто бы не у врача сижу, а на встрече с юристом.
«У вас депрессия средней тяжести, как по учебнику, – сказала она, обратившись ко мне. – Амбулаторно мы вам помочь не можем, вы не живете в нашем районе. Мы можем либо вас госпитализировать, либо дать вам список психиатров, к кому вы можете обратиться».
Я затрясла головой: нет, нет, ложиться я не буду, ни в коем случае. Она дала мне листок со именами и номерами телефонов и сказала: «Вот там есть русскоговорящая. Попробуйте».
По дороге домой я решила, что подожду с желанием все закончить. Наконец-то мне сказали, что это я сломалась, а не мир вокруг меня, а значит, можно попробовать починить.
Впервые за долгое время я легла спать с желанием проснуться.
* * *
Вход в офис психиатра был между школой такси, около которой курил скучающий турецкий дед, и окнами похоронного бюро. Реклама за стеклом говорила: «Если начать откладывать на похороны прямо сейчас, то вашим близким не придется об этом беспокоиться». Рядом фотографии счастливых, улыбающихся людей, вложившихся в свое будущее. «Я знаю, что я не одна, что Бернд ждет меня там», – такая была одна из подписей, к фотографии пожилой, ухоженной женщины со взглядом, устремленным мимо объектива.
В приемной сидели и стояли люди, им всем было назначено на одно и то же время. Обладатели талонов сидели на пластмассовых стульях, как победители, а на входе в регистратуру стояли человек пять и вместо того, чтобы ругаться, говорили так, как будто произносят реплики в театре: «я пришел первый»; «а я уже час жду, вы знаете»; «за той девушкой встаньте». Девушкой оказалась женщина, похожая на героиню с фотографии рекламы похоронного бюро. Бернду придется подождать.
Спустя полтора часа меня вызвали в кабинет. Психиатр выглядела как завуч из моей школы: крупная, в строгих очках, серьезная. Я передала ей направление, она внимательно посмотрела в него и спросила: «А от меня вы чего хотите?»
«Не знаю, – ответила я, – наверное, антидепрессантов, чтобы жить хотелось, без поисков смысла».
«И что, думаете, одна волшебная таблетка все исправит?»
Я сказала, что, наверное, все не исправит, но, может быть, даст силы, чтобы помыться с утра.
Наверное, нет смысла ходить к психиатру как к юристу и спокойно описывать свое состояние. Поэтому я разрешила себе выйти из себя.