Страница 118 из 121
3
Мне пять лет. Зима, бабушка забрала меня с танцев, и мы идем от метро до дома. Отец идет с нами, как тень, я этого не помню. Бабушка рассказывала, что всю дорогу – три перекрестка и две улицы, – я делала вид, что не замечаю его, и только у подъезда закричала «Папочка!», как будто бы он только что появился.
Мне шесть лет. Отец ведет меня в кино на «Историю игрушек» в гостиницу «Пента» на Олимпийском проспекте. Сеанс еще не начался, и отец курит у входа в зрительный зал. Он всаживает бычок в светлый песок напольной пепельницы, устроенной так, чтобы не было дыма. Мне так нравится ее исчезновение, что я засовываю ладонь вслед за ней. Отец злится, и так я впервые вижу его настоящим, а не воскресным отцом. Он отправляет меня мыть руки, они пахнут потухшим табаком, как кошачьей мочой. Мы смотрим кино, он отвозит меня домой, дальше я снова ничего не помню. Мне семь лет. Меня приняли в музыкальную школу, и я хожу в подготовительный класс, чтобы меня взяли в художественную. Каждое воскресенье меня привозят к деду, он учит меня рисовать. За окном идет снег, а у двери на кухне лежит его угрюмый огромный ротвейлер, Бетка. Я не понимала, зачем мой дед завел такую страшную, злую собаку, потому что в отличие от нее дед добрый и красивый.
Бетка ревнует меня к деду и оскаливается на меня с рыком, стоит мне к нему приблизиться. Дед утешает ее – мол, хватит, ну что ты, – и уходит в кладовку за мольбертом. Следующий час мы рисуем голубого зайца, точнее дед рисует, а я подаю ему краски, и иногда он легонько водит за кончик моей кисточки, как будто эта изящная линия моя. Потом он говорит, что у него кое-что для меня есть, и приносит алюминиевые тюбики с масляной краской. Дед разрешает мне выдавить немного на пластиковую палитру и рассказывает, что вот эта, похожая на горчицу, – золотистая охра, а сгусток цвета ночи – берлинская лазурь. «Ла-а-азурь», – повторяю я, это слово кажется мне таким же вкусным, как глазурь, и мягкая «р» тает на конце языка.
Меня завораживает, что краску можно потрогать и что она не растекается, как гуашь, а застывает, как пластилин. Я прошу показать мне еще, и он достает лимонный кадмий, газовую сажу и цинковые белила. На самом деле я не очень люблю рисовать, но мне нравится слушать голос деда и нравится к нему приезжать – он кормит меня колбасой, никогда не повышает голос, даже если мои линии косые, и учит меня непонятным словам, как будто создает наш с ним отдельный язык.
Мы съедаем по бутерброду и идем на заснеженную Петровско-Разумовскую аллею на прогулку с Беткой. Следующий час она в центре его внимания, и почувствовав себя главной, Бетка даже разрешает себя погладить, хотя обычно она раздражена моим присутствием. Дома дед задергивает шторы, включает телевизор, и мы ложимся на узкий диван, чтобы посмотреть серию «Команды А». Ветка лежит на ковре, охраняя наш тихий час. Дед прерывает тишину и спрашивает: «Папа звонит?» Я отвечаю, что не звонит. Дед говорит: «Тогда я сам ему позвоню».
Меня не берут в первый класс художественной школы, не хватает техники.
На майские праздники дед умирает.
Отец не звонит.
Мне двенадцать лет. Отец снова появляется, но я больше этому не удивляюсь. Мы идем в книжный магазин «Москва» на Тверской, и среди всех книг почему-то покупаем мне адресную книгу в черной бархатной обложке. Мы гуляем по Москве и говорим о погоде, о книгах, он рассказывает про свою поездку в Тибет и путешествие в горы. Мы не говорим про деда и не вспоминаем прошлое. У меня много вопросов, но я не могу их задать чужому человеку. Тогда я спрашиваю его про девяностые, и отец рассказывает, как шел от метро до дома пять часов, потому что танки ехали по нашей улице к Белому дому. Я возвращаюсь домой и долго не могу уснуть.
Мне пятнадцать лет. Мы видимся раз в месяц, место встречи – у фонтана в торговом центре «Европейский». Отец приходит, и мы идем в «Шоколадницу», потому что оба не знаем, о чем говорить и что делать. В следующие разы мы ходим в кино, он берет на наши встречи своего пасынка, чтобы мы обсудили подростковые темы. На день рождения отец дарит мне маленький айпод, и единственная песня в нем – «It's the End of the World» группы R.E.M. Следующие пять дней, пока я не научусь загружать песни с компьютера на айпод, я слушаю эту песню на репите. And I feel fine.
Мне семнадцать лет. Мы встречаемся в Камергерском переулке, чтобы пообедать. Я опаздываю на встречу, отец злится. Он учит меня, как быть недоступной, чтобы нравиться мальчикам, постоянно курит и говорит мне: «Саш, ну выпрямись». Вместо прогулок по книжным магазинам мы катаемся на велосипедах по парку Горького. Мы оба знаем, что видимся раз в месяц, потому что так надо, а не потому что этого хочется. Когда мама находит у меня пачку без одной сигареты, она в сердцах кричит, чтобы я позвонила отцу и переезжала к нему. Отец не берет трубку. Мама не разговаривает со мной весь вечер, а утром говорит, чтобы я после школы немедленно шла домой.
Отец переехал на соседнюю станцию метро, и мы все больше отдаляемся друг от друга.
Мне девятнадцать лет. Я зачем-то разыскиваю в интернете своего сводного брата, который никогда не общался с нашим отцом, и решаюсь ему написать. На встречу со мной и братом отец приходит со своей новой женой Полиной. У нее белые кудри, голубые глаза – так я себе представляю греческую богиню. Полина раздражает меня приветливостью, она хочет со мной подружиться. Отец, брат и я – последние носители одной фамилии, рослые, крепкие, и когда мы говорим, кажется, что у нас один рот на всех. Греческая богиня от лица новой семьи дарит мне спортивный костюм, брат получает настольный гольф, чтобы развлекаться между совещаниями. Брат общается с ними так, как будто они знают друг друга всю жизнь. Теперь я ненавижу их всех, потому что отец снова нашел себе причину, лишь бы мне не звонить.
Мне двадцать пять лет. Отец исчезает и появляется чаще – его молодая жена Полина, которая, впрочем, скоро станет бывшей, поставила его перед выбором: либо он прекращает угрожать ей, что отправится в дальнее плавание, либо оформляет страховку на свою жизнь. Он звонит без предупреждения, чтобы рассказать о разводе или вспомнить что-то из его несуществующей армейской жизни: «Сань, никогда не говорил твоей матери, но я служил в Афганистане». Мама в свою очередь говорила, что отец резал бедро стамеской, чтобы его не призвали. Он жаловался на инфаркт, а через два дня сообщал, что собирается ехать пятьсот километров по таиландской пустыне. Я не была уверена, есть ли в Таиланде пустыни, и в его сообщениях буквы плясали и двигались, как лотосы, расцветающие на картине в кислотном трипе.