Проект по дружбе

Глава 54

Ярик

Открываю глаза и потягиваюсь. Переворачиваюсь на живот, смотрю на солнце за окном. Хорошо. Берусь за телефон, но там пара каких-то левых поздравлений с днем рождения, а от Жени ничего. Странно, обычно она в это время уже встает. Шарю взглядом по полу в поисках одежды, но вчера Гольцман была у меня, все прибрала. Улыбаюсь, вспоминая, как она ворчала и раскладывала все стопочками вокруг себя. Сидела на полу, поджав под себя ноги, а вокруг – мои шмотки. Все как в первый раз, вроде не так уж давно, но все совсем иначе. Женя другая. Более мягкая, менее зажатая. Не такая агрессивно высокомерная. Уже моя. Любимая.

И все-таки почему она мне еще не написала?

Вздохнув, нехотя вылезаю из постели и тащусь к шкафу. С трудом нахожу спортивные штаны и футболку. Когда все разложено по полочкам, как-то тяжелее становится искать собственные вещи. Но мне нравится, конечно. Возмущаюсь просто для порядка.

Иду на кухню, где меня встречает Де.

— С днем рождения, космонавт, – говорит он радостно, но с некоторой напускной сварливостью.

— Каждый год называешь меня космонавтом, – улыбаюсь.

— Не нравится прикол? День космонавтики же.

— Очень нравится, Де. А еще больше нравится, как ты познаешь молодежный сленг.

Он отмахивается:

— Да тебя ж без словарика не поймешь. Еще хоть Женя тебя переучивает, а так один кринж, а не речь.

Тут уж я хохочу в голос и, наклонившись вперед, быстро целую деда в сухую щеку.

Он отвечает мне удивленным взглядом, но возмущенно произносит:

— Умылся бы сначала! Давай, я чайник ставлю.

Все еще посмеиваясь, иду в ванную. Знаю, что дед меня любит. Мы привыкли спорить, нам так комфортно. В конце концов, я долго был озлобленным подростком, и Де нашел ко мне подход именно в этой пикировке. Только с Гольцман я учусь показывать свои эмоции, тут всем сложно перестроиться. Еще слишком рано. И так мы стартанули с места в карьер, сам в шоке от того, как все закрутилось.

Когда выхожу, не удосужившись толком вытереться, в дверь звонят. Может, Женя? Иду открывать, пальцами подбирая воду с подбородка. Но на пороге стоит отец. Поднимает ладони вверх и улыбается:

— Видишь? В этот раз не стал открывать своими ключами. Покорно жду.

— Очень ценю, пап, – ворчу я и ухожу на кухню.

Уж с ним мы про объятия и поцелуи давно забыли, а разуется как-нибудь сам. Хотя градус напряжения наших отношений значительно снизился.

— С днем рождения, Ярик, – говорит он мне в спину.

— Спасибо, пап.

— Я не знал, что подарить, так что денег перекинул, выбери что-нибудь сам, – он идет за мной.

Но удержаться от колкости очень сложно, хоть в моем голосе и нет прежней агрессии:

— Так у меня, получается, каждый месяц день рождения?

— Не артачься. Своди на эти деньги Женю на свидание, если не хочешь на себя тратить.

— Вы меня утомляете, – сурово замечает Де, – сядьте и пейте идиотский чай, я туда травок успокоительных положил.

— Надеюсь, легальных? – уточняю ангельским тоном.

Дед шваркает об стол красивый шоколадный торт:

— Нет, всю ночь закладки по району искал!

Мы с отцом синхронно фыркаем от смеха и, о чудо, весело переглядываемся. С этого момента атмосфера значительно теплеет. Все-таки дед всегда знал, как с нами справиться. Шутками, актерской игрой в немощного старика или строгостью. Мы мирно пьем чай, и я спрашиваю:

— Как там Ленин?

Папа откидывается на стул и улыбается:

— Так у него можешь поинтересоваться. Знаю, что вы теперь нормально общаетесь.

— Просто веду светскую беседу.

— Или пытаешься выведать подробности, которых не знаешь? Да нормально он. Все почти порешали. Разведутся без крови, за Женю воевать не станут.

Я осторожно уточняю:

— А между вами как?

— Ну, враждовать и разносить в перестрелках город не будем, если ты об этом. Все в порядке. Настолько, насколько сейчас может быть.

— Ладно, – сдаюсь наконец, – я рад.

— Я тоже.

— Подождите, – вдруг вскидывается дед тревожно, прикладывая ладонь к груди.

— Что такое, пап? Сердце? Болит что-то?

— Де? – суечусь я рядом, пытаясь заглянуть деду в глаза. – Все нормально?

— Проверьте новости, – трагично скрипит он.

— Зачем?

— Да все медведи в лесу из-за вас, идиотов, передохли. Или вулкан какой проснулся. Сто лет не видел, чтоб вы друг с другом соглашались.

Я шумно выдыхаю, прикрыв глаза. А потом смеюсь.

Легко толкаю его в плечо:

— Ну да! Тебе же, блин, сто шестьдесят!

И в этот момент слышу музыку. Замираю, прислушиваясь. Потом ошалело улыбаюсь как последний идиот. Я знаю эту песню, я сам ей ее показал.

С улицы гремит: «Ты хочешь романтики? Выходи из дома, так давно знакомы наши галактики, идем гулять!».

Сдерживаться нет никаких сил, я в пару шагов достигаю окна, распахиваю створку и выглядываю. Там Тит, держит над головой большую колонку. Долин изо всех сил взбалтывает бутылку шампанского и орет:

— Теперь большой, Пчелкин, тебе уже можно!

Я даже не пытаюсь злиться, что Ктитарев, идиот, сдал ему этот свой прикол. Вместо этого, улыбаясь, смотрю на Женю. Она складывает руки рупором и кричит:

— Яри-и-ик! Выходи-и-и! У нас подарки!

Перегибаюсь через подоконник чуть сильнее и повышаю голос:

— И все?

— Нет, еще я люблю тебя!

И она звонко смеется, подхватывая с земли связку шариков.

— Женечка! – кричит Де, наваливаясь на меня сбоку. – Здравствуй!

— Ой, здрасьте! Как вы?

— Блин, может хватит орать из окна? – пытаюсь возмутиться, но мне так тепло от всего происходящего, что с губ срывается добрый смешок.

Папа, не выдержав, тоже напирает сзади, выглядывая на улицу.

— Так, разойдитесь, Шмелевы-старшие, – говорю строго. – Меня ждут друзья и любимая девушка.

— Звучит очень театрально, – отец пристально изучает всю компанию под моим окном.

Трек там уже сменился, и я знаю, что после задорного проигрыша сразу начнется матерный текст. Поэтому со смехом наблюдаю, как ребята судорожно пытаются переключить песню.

Не дожидаясь исхода, быстро переодеваюсь и выхожу на улицу. Гольцман с разбегу влетает мне в грудь, на пару секунд вышибая из легких весь воздух. Крепко обхватываю ее руками и опускаю нос в ее волосы.

— С днем рождения, Ярик!

Я снова вдыхаю и жмурюсь от удовольствия.

— Спасибо, Жендос.

Она вспыхивает и бьет меня кулачком в плечо:

— Издеваешься?! Сто лет меня так не называл!

— Это я любя, – произношу тихо.

— Ага, рассказывай, Шмелев.

Я чуть отстраняюсь и целую ее в лоб:

— Красиво бесишься, Гольцман, не могу отказать себе в удовольствии.

— Ну ты и дурачина.