Страница 80 из 112
3. Общество слепых
Наверное, это страшный грех любить тех, кого нет, больше тех, что живы.
Но хочется вспомнить тех, что давным-давно ушли, и тех, кто рассказал мне о них и тоже ушёл вслед за теми, что давным-давно ушли.
Понимаю, туда не попасть, где была девочкой в белых колготах, где скакала на одной ножке между колен вечно занятых взрослых. А вот если попробовать вовсе невозможное да прийти к ним такой, какая теперь, – с седою прядью не по возрасту, с таким взглядом из-под чёлки, что не всякий мужик на улице подойдёт: “Артистка, что ли…” Или же нет, не стоит испытывать их сердца, истыканные бедами, как иголочные подушечки. Лучше объявиться неслышно, быть для них незаметной. Будто одолела их куриная слепота и к вечеру зрение резко, по-стариковски упало. И насладиться обществом моих слепышей, голосами, неспешными разговорами, рассеянными взглядами: вроде ищут кого через светотень яблоневой листвы… и выдыхают печально – показалось.
Вот только такою, возрастной, и можешь оценить прожитое на вкус, посмаковать. Всё прыгала и прыгала козявочка в сандаликах, грызла коришню с грушовкой, и казалось, яблочное счастье будет вечно. И зашла бы я теперь с задков, нет, с улицы, через распашные ворота с низкой калиточкой, мимо золотых шаров, выгнутых аркой под тяжестью корон. Обогнула бы крыльцо соседей и вверх, вверх, мимо окон кухни, столовой, спален, за угол к трём окнам зала. А там на лавочке у светёлки уже все собрались – в предвкушении церемонии вечерних посиделок.
Замечали, сумерки несут в себе благость замедления времени? Сумерки укорачивают длинноты дня, дарят томность отдыха, радость всем ручным обитателям нашего сада – майским жукам, пожарникам, светлячкам, муравьишкам, лимонницам и шоколадницам, стрижам и ласточкам – радость побыть рядом с домочадцами в ниспадающей с ещё светлых небес предвечерней прохладе.
Я б завернула за угол дома, прислонилась бы к косяку, увитому плющом-старожилом, пробивавшимся с жизнеутверждающей всхожестью на стыке асфальта и бетона с каждым началом каждого лета. И замерла бы, не в силах стронуться с места от нежности. Вгляделась бы в морщинки на озабоченности бабушкиного лица. Это она встрепенулась первой и хмурит брови, вглядываясь в странно заколыхавшуюся в безветрии, почти выдавшую моё присутствие крону ближайшего пепин-шафрана.
А Марь Петровна на лавочке тут же обижаться на бабушкину отвлечённость: “Пардон, что же, Лина, вы меня не слушаете…” И снова, в тысячу первый раз принимается напевать французские куплеты из своего дореволюционного пансиона. И Наталь Пална уже на законном месте, восседает на кресле-троне, венчающем семиступенчатое крыльцо, сетуя, не упустила ль начала.
В доме прежде того, как Вавилыч купил его для юной супруги Лины, было расквартировано Общество слепых. А нынче дома того нет, дом срыт с земли. И хорошо, что не при Козевне распинали. Козевна бы под бульдозер легла, под бабу чугунную подставилась, впечаталась бы букашкой в янтаре на дощатом его теле, руки бы раскинув, к досочкам прильнула б, как с лёту ослепшая птица, – пускай бы распяли!
А город наступал. Земли под домами нашей улицы понадобились отделению “Водоканала”, и тот готов был расселить жильцов по новым районам города. Но странные жители Подгорной не захотели покидать дома свои, вырубать яблони, что прививали саженцами, не пожелали расставаться, разъезжаться. Все, будто выходцы одного землячества, требовали от “Водоканала”, чтобы их заселили в новые дома вместе. Вскоре порушенная наша улица возродилась новостройками. Но это была не она, а какая-то совершенно иная, девственная улица среди улиц-соседок, к ней примыкавших, – Введенской, Садовой, Лазаря Четверодневного. И ради какого-то урбанистического розового уродца вырублен вишнёвый сад и яблоневый, проутюжены механическими гусеницами огородные грядки, развалена и сожжена садовая беседка, выкорчевана груша-каланча, порваны парниковые рогожи, изломаны в хлам качели, гамаки, садовые исповедальные скамьи самых тёмных зарослей, пущен в топку частокол забора вместе с ещё живой повителью, неотцветшими граммофончиками вьюнка.
Кто знает, какой пустяк его отвлечёт от главного?
Когда дом с земли срыли, Козевна оказалась за тысячу километров. А когда вернулась в свой город, увидала, что старики счастливы новосельем на улице, вернувшей себе название – Апостольская, как прежде, до бесовских переименований. Ну что ж, простила миру, раз уж новосёлы не горевали по разорённому Обществу слепых и ходили в гости к соседям по усадьбам, теперь ставшим соседями по лестничной клетке многоэтажки.
Так вот теперь в плюще прижаться бы Козевне виском к косяку и слушать, слушать, о чём они в саду говорят, вычищая из спелой владимировки косточки мельхиоровыми щупами, будто хирургическим инструментом. За разговорами работа шла споро. Вишня быстро перекочёвывала из одного десятилитрового эмалированного ведра: с необработанной – в другое: с очищенной. Бабушка ловко орудовала шпилькой, вынутой из пучка. А руки и передники у товарок как у первоклашек: в кляксах фиолетовых чернил от густолипкого вишнёвого сока. Марь Петровна рук не пачкает, раскладывает пасьянс за садовым столиком на витых ажурных ножках. И говорят они о той попрыгунье в белых колготах, с вишнёвыми кляксами на губах.
– У девочки прекрасный слух. Она моментально запоминает стихи на французском.
Это Марь Петровна.
– Так любая запомнит, повтори ей тысячу раз ваши шансоны.
Это Наталь Пална.
– А вот вы французского от одесского не отличите, сколько ни повторяй.
Это Марь Петровна.
– Ничего из неё не выйдет… Пропрыгает всю жизнь стрекозою из басни.
Это мама.
– Нет, Козевна определённо станет актрисой.
Это тётя.
– Ни за что! В наш педагогический отдам. В театральных одно баловство.
Это мама.
– Хочу быть Козеттой, а не Козевной.
Это я.
– А лучше б Козочке сыскать своё собственное – отмеренное. Пусть счастье её никому не помешает, ни людям, ни Богу.
Это бабуля.
Я стою и реву, слёзы размазываю кулаком вместе с поплывшей тушью. И подмечаю, как бабушка зорко следит за дедом, вышедшим из сада с решетом, полным коришни, мельбы, грушовки, и остановившимся перед скамьёй под окнами зала. Дед поражённо уставился на угол дома, где я притулилась к шершавому плющу и обнимаю косяк, как после разлуки не чаявшего свидеться родственника.
– Ты что, Вавилыч?!
Это бабушка.
– Да вот они, варнаки, моду взяли! Тропу проложили по плющу. А я их логово сейчас кипятком…
Это дед.