Страница 74 из 112
Так вот теперь в плюще прижаться бы Козевне виском к косяку и слушать, слушать, о чём они в саду говорят, вычищая из спелой владимировки косточки мельхиоровыми щупами, будто хирургическим инструментом. За разговорами работа шла споро. Вишня быстро перекочёвывала из одного десятилитрового эмалированного ведра: с необработанной – в другое: с очищенной. Бабушка ловко орудовала шпилькой, вынутой из пучка. А руки и передники у товарок как у первоклашек: в кляксах фиолетовых чернил от густолипкого вишнёвого сока. Марь Петровна рук не пачкает, раскладывает пасьянс за садовым столиком на витых ажурных ножках. И говорят они о той попрыгунье в белых колготах, с вишнёвыми кляксами на губах.
– У девочки прекрасный слух. Она моментально запоминает стихи на французском.
Это Марь Петровна.
– Так любая запомнит, повтори ей тысячу раз ваши шансоны.
Это Наталь Пална.
– А вот вы французского от одесского не отличите, сколько ни повторяй.
Это Марь Петровна.
– Ничего из неё не выйдет… Пропрыгает всю жизнь стрекозою из басни.
Это мама.
– Нет, Козевна определённо станет актрисой.
Это тётя.
– Ни за что! В наш педагогический отдам. В театральных одно баловство.
Это мама.
– Хочу быть Козеттой, а не Козевной.
Это я.
– А лучше б Козочке сыскать своё собственное – отмеренное. Пусть счастье её никому не помешает, ни людям, ни Богу.
Это бабуля.
Я стою и реву, слёзы размазываю кулаком вместе с поплывшей тушью. И подмечаю, как бабушка зорко следит за дедом, вышедшим из сада с решетом, полным коришни, мельбы, грушовки, и остановившимся перед скамьёй под окнами зала. Дед поражённо уставился на угол дома, где я притулилась к шершавому плющу и обнимаю косяк, как после разлуки не чаявшего свидеться родственника.
– Ты что, Вавилыч?!
Это бабушка.
– Да вот они, варнаки, моду взяли! Тропу проложили по плющу. А я их логово сейчас кипятком…
Это дед.
– Тю… Пугаешь. Я сегодня чего-то и так тереблёная, сама не пойму.
Это бабушка.
А дед уже несёт жестяной чайник с огня. И я неохотно выбираюсь из своего укрытия, а то ненароком вместо муравейника в трещинах фундамента ошпарит мне ноги.
Досижу, побуду с ними, с теми, что давным-давно ушли, дождусь, пока спать не разойдутся. А по исцарапанной плющом мокрой щеке моей скользит ручной муравьишко из нашего сада. Но я не вижу рыжих лапок, только чувствую их бег, будто и сама сегодня слепа куриною слепотой. Пусть ползёт. И пусть женщине, уткнувшейся в коленки, прохожий процедит сквозь зубы “пьянь подзаборная”. А я вслед ему возражу “ну почему же подзаборная…” и, не распрямляясь с карачек, отодвинусь от розовой отштукатуренной стенки банка. Только прохожий не расслышит, не оглянется.