Страница 7 из 112
– Где ты была?
– Так, Ксень Фёдна, – снова вмешался я, – вы думаете, легко такое животное вытащить? Вы бы видели, как наша Аня работала!
А карп в утреннем розоватом освещении был превосходен, недаром он прозывался зеркальным, и на его боку отражалось моё самоуверенное, бабушкино суровое и Анино трогательное лица.
– Ну ладно, – Ксения Фёдоровна сменила гнев на милость, – если ты была с Серёжей, то я спокойна, – и поворотилась ко мне: – А ты вечером приходи, я его приготовлю.
– Благодарю, – ответил я с достоинством.
В то утро впервые за всё это время я спал нормальным сном здорового подростка, и лишь часа в три дня меня разбудил свист Артура. Мой друг выглядел ещё страшнее, чем ночью, бледный, осунувшийся, с красными слезящимися глазами, он смотрел на меня растерянно и жалко.
– Старик, дашь мне ещё закидушки на одну ночь?
Своих закидушек у него не было: Артур всю жизнь ловил рыбу поплавочными удочками и говорил, что иначе теряется удовольствие от созерцания игры поплавка на поверхности воды.
– Да бери, – пожал я плечами, стараясь никак не выказать своей радости и вспугнуть Артура.
– Спасибо, Серёга, век не забуду, – проговорил он торопливо и исчез.
А я потянулся и пошёл досыпать, но сон уже не шёл, и я взял дедову электробритву, впервые в жизни прикоснувшись кружочками лезвий к подбородку.
Карп был приготовлен превосходно, ни до, ни после этого дня я не ел ничего подобного. Мы чинно сидели за столом, беседовали на садоводческие темы, о женщинах-революционерках, но вот кончились последние известия, и мы снова остались одни – Аня и я, и больше не мешал нам незваный гость. Но, увы, наших прежних безмятежных ночей было уже не вернуть, и по Аниному беспокойству я чувствовал, что она думает об Артуре; даже отсутствующий, он стоял между нами. Мне бы сейчас встать, подойти к ней, обнять: ну что, малыш?
Но какой она мне малыш… Я встал и сказал:
– Ну пока?
– Иди, Серёжа, – и в её голосе прозвучала благодарность.
И мне вдруг стало так за неё обидно, что впору было кинуться на карьер и приволочь оттуда этого дурня. Ну куда там!
Я вышел из дома и побрёл, не разбирая дороги, и теперь мне было не больно, как прежде, а как-то тяжело, однако эта тяжесть казалась посильной, точно я сам добровольно её на себя взвалил.
Я почувствовал раньше, чем увидел или услышал, догадался, что из темноты на меня снова бежит Найда, выдернул из забора штакетину и шагнул навстречу овчарке.
– Пошла отсюда!
Она тихо зарычала и стала отступать, точно выжидала удобный момент для броска, но я сделал упреждающее движение, и она так же бесшумно исчезла в ночи, как и появилась.
А я дошёл до своей калитки, бросил штакетину и сел на лавку. Закурил. Вот всё и кончилось.
Два следующих дня были пасмурными, с несильным юго-западным ветром, благоприятствующим клёву. Но Артур не приходил, и, значит, карпом у него не пахло. Он пропадал на карьере с утра до ночи, облизывал пересохшие губы, тёр тыльной стороной ладони глаза и иногда заскакивал домой перекусить. А я помогал деду чинить сарай, и на душе у меня было пустынно и тихо.
Но на третий день открылась калитка, и в сад вошла Аня. Боже мой, что с ней сделалось! Она выглядела хуже своего возлюбленного.
– Серёж, пойдём рыбу ловить.
– Так ведь клёва не будет, Аня.
– Бабушка просила ещё ей карпа поймать.
– Ну пойдём, – сказал я обречённо.
По счастью, это была последняя ночь того дачного лета, и только однажды мне пришлось увидать искажённое злобой лицо студента, решившего, что я непонятно почему хочу ему отомстить и привёл для этого на рыбалку бабу, которая полночи проревела в двадцати шагах от костра и так и не дала ему вытащить карпа.
На рассвете начался дождь, и мы пошли домой. Нашу глинистую дорогу размыло, и так мы и шли, спотыкаясь и падая: впереди налегке яростный Артур, за ним с закидушками шёл я, а позади плелась Анечка и продолжала, не стесняясь, в голос всхлипывать, то ли потому, что хотела обратить на себя внимание, то ли ей уже было всё равно. Но мы шли, не оборачиваясь, и, дойдя до улицы Крупской, расстались, чтобы уже никогда не встретиться.