Страница 63 из 112
Я был там всегда – осенью и зимой, в гулкой тишине умирающего леса. И ежи исчезли. Совсем исчезли. Ты чувствуешь себя совсем одиноко, когда оставлен ежами. Обойдён летом, такова настоящая осень. “Осень в дубовых лесах”. Осень в берёзовых лесах. Осень в подмосковных лесах. Такой воздух можно сушить между страниц. Засохшие пластины будут выпадать при переездах, покрывая пол красно-жёлто-коричневыми пятнами.
Под ногами старый костёр. Давно сгнивший костёр, потому что их давно запретили разводить. Осенний прах и тлен. Забор порос мочалой. Дом врос в землю, деревья проросли на крыше сарая. Зелёная мочала выросла повсюду. Осенняя пустота и тишина. Гулко и далеко слышно, а маленьким ты полдня шёл к лесному пруду, взятому будто с картины Васнецова.
Теперь лесной пруд почти невозможно найти. Там было заложено кладбище домашних животных. Пруд, на берегу которого я похоронил своего старого кота, зарос, да и высох почти.
При том что я пересекал в этом движении одни и те же точки, вдруг становилось понятно, что не ландшафт менялся, а менялись форма, цвет, размер меня самого. Менялось умение жить в пространстве, и часть умений оставалась в том мире, где были пирамидальные пакеты молока и битвы лириков с физиками. Всё это не исчезло, а живёт в параллельном мире, куда я не могу прорваться. Я сижу, вдыхая пряный, настоянный на жухлых травах, упавших, павших, падших листьях, винносладкий осенний воздух.
Дачный, а вернее – садовый участок был засыпан листьями. Всё было в ожидании сна, холодная старость цветов и грядок.
Лето умерло, и состарилась даже осень. Я приезжал за яблоками в те дни, когда год валится под украшенную шарами ёлку. Теперь это движение начинается всё раньше и раньше – в конце октября.
Прощаясь с прежним временем, я шёл к костру и ложился на старый ватник, а приёмник пел свою нескончаемую песню.
Падали в саду последние забытые в ветвях яблоки, и с серебряным шелестом слетали с неба звёзды. Под эту музыку шествовали под одеялом леса сонные ежи. Выбежала и исчезла деловитая собака. Пролетела над костром большая птица, медленно взмахивая крыльями.
И тогда начинает падать первый снег.
За ноябрём приходил декабрь, и в первых его числах я всегда говорил спасибо Ивану Никаноровичу Романову и подчинённым ему людям, имён которых я никогда не узнаю.
Иван Никанорович был комбат-1 258-го стрелкового полка и в семь утра восемьдесят два года назад взял деревню Высоково, а потом ушёл по Волоколамскому шоссе к Истре.
Место там с военной точки зрения тогда было неприятное: с одной стороны болото, деревня на высоте, как понятно из названия. А вот Иван Никанорович 9 декабря сорок первого года, несмотря ни на что, немцев из деревни вышиб.
Поэтому в низинке, метрах в двухстах от шоссе, стоит дом, построенный через пятнадцать лет после войны моим дедом. А рядом – дом, который построил я.
Кажется, Иван Никанорович пережил войну, и в тот момент, когда я гугукал, принесённый из роддома, он, неведомый ещё мне, приезжал посмотреть на подмосковные поля.
Как он прожил жизнь и когда умер – неизвестно, хотя, кажется, он стал потом генералом. Следы его теряются.
А уж следы его солдат – и подавно стёрты.
Метель занесла их, снега стаяли, снова выпали, и потом так повторилось много раз и повторится и впредь. Солдаты имеют имена, только когда они высечены на памятниках.
Благодаря этим людям я недавно перекрыл крышу и смотрю из окна в чёрный лес.
Поэтому я кланяюсь на снег, и ветер относит мои слова.
Война всё равно навеки сопряжена с этим местом, и когда время уничтожит следы разрушения, остаётся память о ней.
Там, скрытый деревьями от стороннего взгляда, гудит на ветру жестяной самолёт.
Это ввинчен в небо штурмовик “Ильюшин-2”, тот самый.