Страница 47 из 112
Дарья Бобылёва. Уединённицы
Соню бросило вправо, она ударилась локтем об дверцу и выронила телефон на пол.
– Кзёл! – прошипела мама.
Соня наклонилась и тут же врезалась лбом в переднее кресло, потому что машина резко затормозила.
– Мам, ну можно потише?
– Что потише, что потише? – Мама яростно засигналила. – Видала, чего творит? Чуть в зад этому дебилу не въехали!
Соня вздохнула. Она всегда отсаживалась назад, если машину вела мама. Стоило той оказаться за рулём, как все вокруг превращались в козлов и баранов, творили чёрт знает что, правила дорожного движения словно отменялись и дорога превращалась в опасный хаос, где автомобили так и норовили врезаться друг в друга. Аккуратная мамина причёска сбивалась набок и топорщилась, лицо багровело – а водила мама, по уверениям папы, как в фильме “Такси”. Соня даже специально посмотрела этот старый фильм, но там безумный водитель был хотя бы весёлым, а мама за рулём впадала в какой-то свирепый азарт. Сонин психотерапевт говорил, что мама, наверное, боится водить, но не хочет этого показывать, потому и лихачит – мол, не пугайте меня, это я тут самая страшная. Соня морщилась – она-то знала, что мама просто раздражительная.
Когда-то её, например, очень нервировала привычка пятилетней дочери читать вслух все попадавшиеся по дороге вывески и потом отнимать у них по одной букве – Соню отчего-то завораживал и одновременно успокаивал этот процесс, превращавший привычные слова в новые и загадочные. Шиномонтаж, иномонтаж, номонтаж, омонтаж…
– Хватит, – одёргивала её мама, и Соня продолжала шёпотом: монтаж, онтаж, нтаж.
Соне было гораздо спокойнее, когда машину вёл папа. Тогда и хаос на дороге упорядочивался, и повороты становились плавными, тормоза не визжали, козлы и бараны вели себя прилично, и можно было просто таращиться в окно на пролетающие мимо деревья или в экран телефона. Хотя вообще ездить на машине Соня не очень любила – слишком быстро, слишком непредсказуемо. Лучше уж на электричке, которую ровно ведёт по рельсам профессиональный машинист. Но в электричке может кто-нибудь пристать, или вытащить кошелёк, или завалится в вагон пьяная компания… Вот бы на дачу можно было просто телепортироваться, мечтала Соня, закрыл глаза, открыл – и ты уже там, в безопасном уединении.
Сегодня папа задержался на работе и предлагал поехать попозже. Мама нашипела на него по телефону, что знает она эту работу, знает эти поздние совещания, загрузила в машину сумки с вещами и сообщила папе, что они поедут без него. Потому что огурцы надо укрыть, обещают похолодание, и зелень новую посеять, всю смолотили уже, и соседи жаловались, что колючие барбарисовые кусты опять перевалились через забор и мешают ходить по тропинке, и водопроводную трубу проверить, вдруг опять течёт, и обязательно надо посадить новые гладиолусы, и так поздновато уже, а она купила “Адмирала Ушакова” и “Белого медведя”… В итоге папа, засыпанный дачными подробностями и добитый тем, что “Белый медведь” вырастает до двух метров – если племянник Миша принесёт такой букет в школу первого сентября, все обалдеют, – обещал приехать позже сам, на электричке.
А ведь когда-то они договорились, что у них на участке будет только газон с маргаритками и, может быть, ещё живая изгородь, но точно никаких огородов и цветников, никакого торчания задницей кверху среди грядок, наторчались в детстве, хватит. Папа посмеивался, что это в маме взбурлила крестьянская кровь, вот и потянуло к земле. Ведь у каждого, если чуть копнуть, среди предков найдутся крестьяне, наверное, поэтому в стране до сих пор столько дачников, хотя овощей и цветов в магазинах теперь навалом, и они обходятся куда дешевле собственноручно выращенных. Тут мама взвивалась насчёт своих любимых гладиолусов и лилий, грудью вставала за в поте лица возделываемые помидоры и отправляла папу копать не родословные, а молодую картошку к ужину. Где ты в магазине такую возьмёшь, можно даже не чистить, а варёная, посыпанная свежим укропом с грядки и сдобренная сливочным маслом… При слове “масло” Соня с ужасом думала, что мама, если крестьянская кровь совсем ударит ей в голову, со временем заведёт и корову, и коз, как у Николавны с Сиреневой улицы, а речь о собственных курах и так уже периодически заходила. Нет, Соня тоже очень любила дачу, только интересовало её там совсем другое, а торчание на грядках – для этого она завела раскладную табуреточку – было чем-то вроде неизбежной платы за летние радости.
Но лучше бы они немного подождали и за рулём сейчас всё-таки был папа.
Чтобы отвлечься от дорожного хаоса, Соня уткнулась в телефон. Уютно светящийся дисплей был окошком в спокойный и безопасный мир, откуда все тревожные события мира внешнего можно убрать одним движением пальца. Телефон был личным Сониным пространством, со смешными роликами и картинками, с любимой музыкой, с друзьями, многие из которых обитали только там, вживую их Соня никогда не видела, да особо и не хотела. Но вскоре после того, как они с мамой выехали из города, в это пространство бесцеремонно и совершенно по-хамски вломились. Подружка запостила новую татуировку, и под Сонин комментарий “Красивая!” с сердечком неожиданно явилась незнакомая тётка с целой простынёй про распущенную – ну конечно же – молодёжь, которая портит своё тело, созданное по образу и подобию, ходит вся разрисованная, как зэки какие-то, смотреть противно, а – ну конечно же – когда повзрослеете, что детям скажете, в моём возрасте вообще чёрт знает на кого похожи будете, размалёванные, как шлюхи на пенсии, сто раз пожалеете, ничего в этом нет красивого, а у Сони ни ума, ни вкуса, наверняка сама вся синяя ходит, люди шарахаются, думают – отсидевшая…
У Сони действительно тоже была татуировка, маленькая лисичка на щиколотке. Подружка-одноклассница, которая щедро – и чтобы попрактиковаться в тонких линиях – подарила ей эту татуировку на шестнадцатилетие, предупредила, что на щиколотках набивать больно, но Соня хотела, чтобы лисичка была поближе к земле. Потому что это был не зверёк, а гриб, который они вместе старательно срисовывали с картинки в старом справочнике. Делалось всё втайне, и мама, конечно, Соню потом отругала, сказала, что вот станет та совершеннолетней – и может хоть на лбу себе набить… – тут мама опомнилась – что угодно, а пока чтоб больше не смела, ей и так разрешили лишнюю дырку в ухе проколоть. А папа только спросил, почему именно лисичка.