Страница 109 из 112
Главный человек её жизни – Боря, папа, писатель, мой дед, который погиб, не дожив до войны с немцами, а если бы дожил, наверняка всё равно бы погиб. В то время он уже сошёлся с моей бабушкой, писательницей Валей, оставив Ёлину маму, художницу Еву. А Саша – это Фадеев, у которого Боря отбил жену Валю, о чём написал роман.
Они приехали вдвоём, шофёр ждал на улице в новенькой “эмке”. Боря раздал всем шоколадные конфеты “Мишка косолапый”, обёртка тогда была немножко другой – изящнее, почему-то с жёлтыми звёздами. Он никогда не появлялся с пустыми руками. Он и Саша ушли куда-то, у них были дела в одном из немногих писательских домов. Интересно, у кого? У Пильняка? Может, у Весёлого? А может, Фадеев присматривал ему дачу или место, где можно построиться?
– Нет, – говорит Ёла строго, – ему хватало того, что на Клязьме.
Знаю: на Клязьме дедушка с Ильфом и Петровым купил дом у Кольцова, правда, без печки, поэтому жили там летом, и Ёла жила…
Опять встаём на край дороги и пропускаем несколько машин.
– Может, пойдём обратно?
– Давай ещё немного, – просит она. – Вон до того дерева.
В тот день Ёлу в комнате обступили ребята. Они написали жалобу, которую просили отдать Фадееву.
– На кого?
– Ой, да я не помню уже…
– Может, вас плохо кормили?
– Хорошо. Хорошо. Курицей. Резали нам кур…
– Так на кого жалоба?
Она смотрит поверх моей головы, по лицу блуждает полуулыбка.
– На дочку Ставского! – осеняет меня.
– Не кричи, – она щурится, всматриваясь в отдалённую сосну, глубоко пересечённую продольной трещиной. – Ладно, давай обратно.
Мы идём обратно, и я украдкой всё время посматриваю на неё, замечая, как обострился носик, как вспархивают бровки и нижняя губка наползает на верхнюю, накрывая черничную родинку.
Знаю: Ставский и Фадеев боролись, писатели были недовольны грубостью Ставского, просили Сталина его отодвинуть. А тут ещё и дочь поселил в лучших условиях, чем жили другие…
– Ты отдала?
– А? Да… – голос её тонко дрожит. – Папа с Сашей вернулись. Я отдала папе. Когда Саши не было рядом. Папа ничего не сказал. Он взял эту бумагу, смял, шаром таким, сунул в карман пальто и очень строго на меня посмотрел. А потом спросил: “И что, тебе это интересно?” И знаешь, мне стало так стыдно. И до сих пор…
Я спрашиваю про деда: как он смотрел, часто ли смеялся, был ли тревожен или спокоен, как поправлял волосы, как звучал его голос.
– Тихий, тёплый, ровный, мужской, – перебирает она определения.
Солнце мигает, поднимается ветер, сосны раскачиваются и опасно скрипят, там и тут со стуком падают шишки, ветка повисла на проводах – мы ничего не говорим, но Ёла начинает идти быстрее, громче цокая палкой.