Страница 47 из 108
Глава 26
Маша
В себя прихожу только на улице. Понимаю, что навернула уже с десяток кругов вокруг детской площадки, и при том совершенно не понимаю, где она находится. Запускаю руки в волосы, а потом резко отдергиваю их. На моей правой ладони проклятье, как у Дамблдора. Она отсохнет и отвалится, я точно знаю. Ощупываю свою сумочку и бездумно перебираю содержимое. Все на месте. Достаю телефон и проверяю сообщения.
Ковалев Вячеслав
Малышка, мне все очень понравилось.
Ковалев Вячеслав
Но я думал, ты останешься, и я потом тебя провожу.
Ковалев Вячеслав
Но ты как-то резко сбежала. Точно все в порядке?
Гордеева Мария
Да, все хорошо. Я же говорила, мама попросила вернуться пораньше.
Ковалев Вячеслав
Маш, ты огонь. Мне с тобой очень хорошо.
Ковалев Вячеслав
И тебе больше ни с кем так хорошо не будет, как со мной.
Блокирую экран и сдержанно выдыхаю. Конечно, мама мне не писала. Я просто не выдержала этого позора. В сотый раз за последние десять минут обтираю руку об джинсы. Никогда не отмыться. Я навечно отмечена этим вечером.
Я наконец схожу со своей орбиты вокруг детских горок, и устремляюсь к дороге, в проем между домами.
Да хоть бы меня и сбили сейчас! Как бы хотелось, честное слово! Может, руку зажало бы между капотом и стеной, и ее пришлось бы ампутировать. Тогда зараза проклятья не распространилась бы дальше.
Вылетаю на газон у дороги и ошалело оглядываюсь, пытаясь сообразить, как далеко я от дома. Вдруг около меня тормозит битый жигуль с тонированными наглухо окнами. Вся внутренне сжавшись, тем не менее поднимаю подбородок повыше и бросаю на машину пренебрежительный взгляд. Собираюсь двинуть в противоположную сторону, как одно из стекол опускается. Чуть пригнувшись, с удивлением обнаруживаю там знакомые лица.
— Поздно гуляешь, Машу. Покатаемся?
— У вас нет прав, – проговариваю ошарашено.
Гордей тем временем нахально скалится, высовывая в окно татуированную руку:
— Сойдет право на свободу и личную неприкосновенность?
— Цитируешь конституцию?
— Бандиты знают законы лучше остальных, рыжик.
Тщательно скрывая робость, я закатываю глаза:
— Гордый, ты школьник, а не Джонни Диллинджер.
— Тогда бояться нечего. Садись.
Оглядываюсь с непонятной целью. Я знаю, что это мое спасение. Смотрю на свою ладонь, и мне чудится, что уродливое пятно со шрамом дергаются, как опухоль, которая не хочет, чтобы ее удалили.
И я открываю дверь и сажусь на заднее сиденье.
В машине трое – братья Наумовы и блондин за рулем. Он оборачивается ко мне и задорно улыбается.
Говорит:
— Привет. Я Кирилл.
— Маша.
— Очень приятно, Маша.
— Кирич, – с кривой улыбкой тянет Гордей, – повернись к себе, сделай одолжение.
— А, это та самая? – смеется блондин. – Понял.
Отворачивается и наклоняется к рулю, через лобовое стекло изучая улицу.
Я бросаю взгляд на Гордого, который сидит рядом со мной. Ощущения ужасные. Перед ним мне гораздо более стыдно, чем перед Славой. Тру ладонь о джинсовую ткань на бедре и, откашлявшись, спрашиваю:
— У вас есть влажные салфетки?
— Испачкалась? – спрашивает Ефим с пассажирского и роется в поясной сумке.
Чтобы не разрыдаться, закусываю губу и пальцами тру подбородок. Потом киваю и отвечаю тихо:
— Испачкалась.
Фим заводит руку за подголовник и передает мне упаковку. Кирилл смеется, и я почему-то тоже улыбаюсь. Как-то задорно у него выходит, хочется сразу поддержать.
Он говорит:
— Конечно, как это наш чистюля и без салфеток.
— Заткнись.
— Педант, – улыбается Гордей, – ты сиденье антисептиком обработал перед тем, как садиться?
— Стебать друга за чистоту – очень по-взрослому, парни, – преувеличенно обиженно восклицает Ефим.
Я фыркаю и отворачиваюсь, чтобы никто не увидел, какими влажными стали мои глаза. Головой можно думать что угодно, но сердцем я сейчас все понимаю отчетливо. В той компании, откуда я сбежала, мне места нет. Потому что мое место тут, в этих жигулях. Со странными татуированными парнями и незнакомым блондином, который сидит за рулем, хотя, очевидно, что никаких водительских прав у него нет и это противозаконно. Тем временем беру уже третью салфетку и тщательно натираю ладонь, вытираю каждый палец. Потом достаю еще одну и заворачиваю в нее те, что использовала. Оглядываюсь вокруг себя, думаю, куда можно их положить, и замечаю, как внимательно смотрит на меня Гордый. Застываю, принимая его взгляд, хоть и боюсь, что он доберется до моей головы и подсмотрит все, что я сегодня делала. Господи, почему я не отказалась? Я же могла?
Он забирает салфетки из моих рук и спрашивает:
— Все в порядке?
— Да. Просто.. неудачный день, – отвечаю, гипнотизируя взглядом белый сверток в его руке.
Тогда Наумов открывает окно и выкидывает мусор прямо на улицу.
Сглотнув, смотрю ему в глаза и улыбаюсь:
— Так делать нельзя.
Он закатывает глаза, открывает дверь и выбирается из тачки. Подбирает салфетки и, повертев головой, идет к урне.
— Откуда у вас машина? – спрашиваю я, чувствуя, как грудная клетка потихоньку освобождается от давления.
— Купили.
— Вы не можете покупать машины, – замечаю серьезно, – вам семнадцать. Или сколько вам?
— Ты в очках? – спрашивает Кирилл, глядя на меня в зеркало заднего вида.
— Что? Нет.
— Говоришь так, как будто на тебе очки, – прыснув, сообщает он.
Не выдержав, смеюсь вместе с парнями.
— Над чем веселитесь? – спрашивает Гордей, усаживаясь на свое место.
— Да вот твоя Маша говорит, что мы не можем тачки покупать.
— Надо сказать это тому чуваку, который нам ее продал.
— Да-а, Рыжик.. – растягивая буквы, произносит Гордый задумчиво, – выходит, что все-таки можем.
Оторопело смотрю на их беспечные улыбчивые лица, переводя взгляд с одного на другого.
Уточняю:
— А если полиция вас остановит?
— Ты быстро бегаешь? – весело спрашивает Фим.
Гордей хлопает себя ладонью по колену и громко смеется:
— Не, парни, тогда мне придется ее нести.
— Бег с утяжелителями?
— Дед будет доволен.
— Эй! – возмущаюсь притворно. – Откуда вы знаете, может, на адреналине я как рвану!
— Ага, Усейн Болт.
— Тогда ты Гордого понесешь, Маш.
Я снова смеюсь, откидывая волосы на спину. Смотрю на свою ладонь. Черная метка все еще там, но дышится мне уже легче.
— Ну че, покатаемся? – спрашивает Кирилл.
— Газуй, Кирич.