Страница 7 из 71
И он вышел. Крошечный, сморщенный, багрово-синий, в материнской крови, плёнках и каком-то налёте — в кино такого не покажут, там новорождённые все чистые, умытые. И месяцев пяти от роду. Я пережал пуповину, пересёк её одним движением, перевернул младенца вниз головой и чуть шлёпнул по ягодицам. Как в том старом анекдоте: «Правильно, сильнее ему всыпь, чтоб не лез, откуда сам выбраться не может!». Только мне было не до смеха совсем. Маленький, на два с половиной-максимум три кило мальчишка не дышал.
Тишина. Потом — всхлип, еле слышный, как кошка лакает. И наконец — тонкий, пронзительный, требовательный крик.
— Живой, — выдохнула Оксана. — Живой же, твою-то за ногу! А синий же весь был!
— Здоровый парень. Орёт, ты глянь, как старшина, — добавил я, заворачивая его в чистую холстину, которую сунула мне в руки какая-то из баб.
Отдав ей ребёнка, я продолжил. Массаж матки, убрать послед, швы, послойно, аккуратно. Работа была тонкая, кропотливая, требовавшая концентрации, но сейчас, после того как я услышал крик новорождённого, мои пальцы двигались легко, невесомо. Я даже поймал себя на том, что улыбаюсь. Идиотская улыбка, наверное, была — глупая, счастливая, как у мальчишки, выигравшего первое в жизни соревнование, но я ничего не мог с ней поделать, да и не собирался. Потому что мы победили. Прямо здесь, в этой хате, на этой кровати. Мать и сын выжили.
Когда я закончил, за окнами уже стояла глубокая ночь. Ксана спала, дыша ровно и глубоко. Младенец, отмытый в череде, спокойно лежал в люльке, которую притащили откуда-то соседи. Я вымыл руки в последний раз, вытер их чистым полотенцем и вышел на крыльцо, где меня ждали.
Председатель сидел на ступеньке, опустив голову на руки. Судя по крошкам на ступеньках, закурить он пытался не раз, но руки тряслись так, что махорка и сломанные спички падали под ноги. Когда я вышел, он вскинулся и посмотрел на меня со страхом и надеждой.
— Жива ли? — только и спросил он севшим, чужим голосом.
— Оба живы, и она, и правнук твой. Крепкий парень, в деда, не иначе, — я устало опустился рядом с ним на ступеньку.
Он заплакал. Молча, без рыданий, без причитаний — просто закрыл лицо ладонями и затрясся. Я не трогал его, не говорил ничего. Особисты и разведчики тоже молчали.
— Назвать-то… как? — хрипло спросил он наконец, утирая лицо рукавом. — Хотели Володей, в честь товарища Ленина. Ксанка-то ещё когда говорила: «Сын будет — Володимером назову». А теперь…
Он замялся, глядя на меня.
— А теперь хочу, чтобы Иваном звали, — вдруг раздался слабый, но отчётливый голос из-за окна. Мы обернулись разом, председатель едва не съехал со ступеньки.
— Иваном, — повторила Ксана, которую с крыльца еле-еле было видно. Она лежала на подушках, Оксана придерживала её за плечи. — В вашу честь, товарищ дохтур. Да на счастье ему. Чтобы жил долго и людей спасал, так же, как вы нас с ним сегодня спасли.
— Да какой я доктор, — пробормотал я, чувствуя, как начинает щипать в глазах.
— Ништо, — тихо сказала она и улыбнулась — измученно, но светло, так, как улыбаются только люди, недавно вернувшиеся с того света. — Глядишь, и дохтуром станете. И Ванечка мой жить будет, тоже на дохтура выучится.
Я не нашёлся, что ответить. Поднялся, одёрнув гимнастёрку, и снова глянул на восток, где опять занималось багровое зарево. Но сейчас, впервые за долгое время в страшном сорок первом, оно не казалось мне таким мрачным. Словно маленький огонёк жизни, зажжённый только что в этой лесной деревеньке, разгонял тьму.