Страница 60 из 71
После старых народных пошли более актуальные. Я разницы особо не заметил, но память Вани Николина говорила — лучшие довоенные хиты, песни тридцатых. В моём времени песни жили меньше, а люди — дольше. Зачастую, неоправданно.
Народ подпевал и про Катюшу, и про страну, где человек дышит вольно, и про то, что никогда не пропадёт тот, кто шагает по жизни с песней. На «Катюше» один боец с перевязанной почти полностью головой, горя один-единственным глазом, пригласил на танец Белову. Она не отказала, и пара поплыла под звуки детских голосов и струнных. И это было волшебно.
Потом девушки сменили уставших детей, начав играть что-то из классики. Сперва торжественно-боевое, Глинку, кажется. Потом Моцарта — и в зале стало тихо-тихо. А потом…
Потом хор и оркестр снова объединились, и зазвучала знакомая, наверное, каждому советскому школьнику мелодия: «Мой сурок со мною». Бетховен, песня бродячего мальчика, который ходил по дорогам с дрессированным сурком и просил милостыню. Песня беспризорного ребёнка, сироты, одинокого и никому не нужного.
Дети пели очень чисто, старательно, но, кажется, не понимая, о чём поют. Но те, кто слушал, — понимали. Я видел, как сжались зубы у Кати, сидевшей в первом ряду с усадившим её туда после танца парнем. Как Оксана, стоявшая у стены, сжала кулаки и отвернулась к окну. Как Маруся, самая юная из нас, уткнулась лицом в плечо пожилого санитара и затряслась от беззвучных рыданий, а рядом то же самое творилось с Лидой, которую безуспешно пытался успокоить встревоженный Коля.
Они вспоминали Алёнку, нашу Алёнку, девочку со смешными белыми косичками, с бинтами вместо лент, которая сейчас ехала в далёкий, неведомый Улан-Удэ. Если её эшелон не разбомбили. Если она вообще ещё жива. А печальные голоса скорбных ангелов, какими выводили каждую ноту дети, заставляли сомневаться в этом — по живым так не плачут, о них
так
не поют.
Я смотрел на слушавших отчаянно-тоскливый мотив и понимал: эта песня ударила по каждому, по нервам, по сердцам, прямо по распахнутым душам. И удары такие ни беременным, ни раненым были сейчас совсем не нужны, да и не сейчас тоже. Им нужны покой, положительные эмоции и добрый весёлый смех, а не такие, пусть даже и высокохудожественные, может быть, номера. А потом быстро шагнул и поймал падавшего со стула раненого командира. Синие губы, бледное лицо, в лучшем случае обморок. Но помог поданный кем-то нашатырь, растирание ушей, расстегнутый ворот. И пульс инфаркта не обещал. Ослабленный ранением и кровопотерей красноармеец, глядевший, наверное, не раз в глаза врагу и собственной смерти, не выдержал испытания чувствами.
— Сашка, — шептал он. — Шурка, сынок… Под Смоленском деревня наша… Собачонка у него приблудная, Шнурком звать, всегда хвостом за ним…
Он увидел сына, который бродит по чужим дворам, прося грошик на пропитание. «И мой Шнурок со мною…». Вот тебе и сила искусства.
Когда отзвучали жидковатые аплодисменты и артисты начали собираться, я проводил глазами Чарного, который только что не на руках выносил жену, Катю, шедшую в обнимку с перебинтованным, Оксану, которая полоснула по желчной тётке, что дирижировала до последней ноты, таким взглядом, что лучше б уж ударила. Встал и пошёл к руководительнице этой самодеятельности. Та стояла у импровизированной сцены, складывая ноты в потёртую папку, и лицо её выражало крайнюю степень удовлетворения. Ещё бы — концерт прошёл успешно, раненые плакали, значит, были тронуты до глубины души, прониклись творчеством.
— Здравствуйте, товарищ, — начал я нейтрально. — Меня зовут Иван, я новый врач в госпитале.
— Здравствуйте! — вскинулась она с надеждой и каким-то опасным энтузиазмом. — Вы, наверное, хотели записаться в хор самодеятельности⁈ У нас как раз не хватает теноров! И баритонов тоже! И вообще всех голосов, если честно! Но мы работаем, мы репетируем, мы…
— Нет, я не по этому вопросу. Видите ли, партия поставила перед нами задачу: способствовать скорейшему выздоровлению раненых бойцов и командиров. — мне нужно было вернуть её от высокого, от музыки, в реальность. С помощью партии тут это выходило гораздо лучше. — И последние исследования столичных учёных говорят о том, что когда раненый слушает тоскливые песни детскими голосами, у него может упасть давление и даже развиться грудная жаба.
Говорить ерунду уверенно не так сложно, как кажется, этому можно научиться. Я же научился?
— Что вы говорите⁈ — эмоциональная вскинула руки и едва не впилась себе ногтями в худые дряблые щёки. — Грудная жаба? От… от
музыки
⁈
— Истинную правду говорю, — подтвердил я с протокольно-печальным лицом. — Поэтому, товарищ, я убедительно прошу вас выбирать репертуар со всей коммунистической ответственностью! У наших бойцов и командиров дома остались жёны, дети. У кого-то дом сейчас за линией фронта. Ведь песни беспризорных детей Германии — не лучшее из того, что вы можете им предложить, не так ли?
Она замерла на мгновение, а потом её глаза на белом лице расширились так, что я уж думал, сейчас и эта в обморок свалится.
— Разумеется! Я уже завтра… нет, послезавтра принесу списки! Ноты! Стихи! Мы тоже будем способствовать!.. — её пора было останавливать, пока не начала задыхаться от избытка энтузиазма. И страха, кажется — о том, что Бетховен написал музыку к песне про беспризорных детей, она явно знала, а о том, что это были дети Германии, видимо, как-то не подумала.
— Спешки нет. Но за чуткое понимание момента я вас искренне благодарю, товарищ! — я обеими руками потряс её вялую куриную лапку и спешно развернулся. Она что-то нервно говорила за спиной, выводя своих подопечных на улицу.
Вечером в мою не то кладовку, не то лаборантскую, я так и не выяснил, вошёл Коля и сел на кушетку напротив, прищурившись на меня, глядя на то, как я заполнял какой-то бессчётный формуляр, сидя на своей койке с ногами.
— Не томи, — не выдержал я, подняв глаза, уставшие от писанины при тусклом свете керосинки едва ли не сильнее, чем за весь день.
— Может, сразу в органы? — спросил он, глядя мне прямо в глаза.
— Я, Коль, хирург. Я всегда так делаю, — ответил я, откладывая ручку. — И до этого, случалось, когда в секцию бокса ходил. Но ты давай хоть в двух словах, чтоб нам дров не наломать.
— Ну, тогда слушай. А я ведь думал, что нету таких, кто готов в тыл бежать от врага. А, выходит, есть, Вань. И много. И тут враги, за спиной прямо…
* * *
Уважаемые читатели!
Если выдастся свободная минутка — черканите, пожалуйста, пару слов о книге «Товарищ военврач»: