Страница 56 из 71
Митряшов ждал в кабинете Покровского, в той самой учительской, где со стены на входящих смотрел товарищ Сталин, а под ним висели иконостасом пришпиленные приказы, распоряжения и инструкции, от угла до угла. Когда я вошёл, майор стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на двор, на то, как водители, беззлобно матеря друг друга, копались под капотом одной из полуторок, той, что была постарше. Но сейчас, вблизи, он выглядел совершенно иначе. Милейший, вроде бы, дядька. Усталый, с мешками под глазами, с глубокими морщинами от крыльев носа к уголкам рта. Казалось, тот, кто проходил недавно по коридору в компании бледного Муртазина, был его злобным братом-близнецом. Я вспомнил Колю, как он «зеркалил» мой тон, позу, жесты. Чарный, наверное, учился этому где-то в разведшколе, и у него получалось отлично. Но, судя по тому, как легко и естественно менялся Митряшов, в той школе, где учился Коля, этот майор преподавал.
— А, Иван Николаевич! — он обернулся, и лицо его осветила улыбка. — Вот, пришёл, так сказать, лично познакомиться. Кто ж знал, что у вас тут без записи никак, да и по записи придётся подождать? Но никаких вопросов — служба, я всё понимаю!
Муртазин, сидевший у двери, подобрался и вытянулся, будто ожидая неминуемого разноса за то, что визит начальства плохо подготовлен. Но вместо этого начался странный, почти светский разговор о погоде, о том, как дела в госпитале, о снабжении. Я отвечал по возможности лаконично, привлекая в нужных местах Покровского, нутром чувствуя каждое слово, произнесённое майором, как привычный любому хирургу желобоватый зонд, инструмент для исследования ран и полостей. Тонкий, блестящий, но жёсткий и холодный, прощупывающий меня насквозь. Он спрашивал о вещах, которые, казалось, не имели никакого значения, слушая мои ответы с таким вниманием, будто я выкладывал ему все военные тайны разом. Военком госпиталя, да и начальник тоже, и вовсе смотрели на собеседника, выглядевшего мирным и спокойным, как в срезы стволов расстрельного взвода.
А потом майор вдруг поднялся, одёрнул гимнастёрку и сказал тем же мягким, почти домашним тоном:
— Пойдёмте-ка, Иван Николаевич, на воздух. Вы после операции бледноваты, и крови, говорят, вчера много потеряли. Подышать полезно. — Он обернулся к Покровскому и Муртазину, и его голос, не изменившись ни на полтона, вдруг обрёл какой-то новый оттенок. — Сидите, товарищи. Мы найдём дорогу.
Покровский, уже начавший было приподниматься, резко и грузно опустился обратно. Муртазин замер, будто прибитый к стулу. Я двинулся следом за Митряшовым.
Мы вышли в коридор. Люди, ещё минуту назад сновавшие по своим делам, исчезали с нашего пути. Санитары с носилками сворачивали в боковые проходы, медсёстры пропадали на ровном месте, ныряя в палаты. Ускорялись даже раненые. Особенно удивил одноногий старшина, ковылявший нам навстречу, который умудрился развернуться и запрыгать, стуча костылями, обратно с удивившей меня скоростью.
Майор этого будто не замечал. Он шёл, чуть сутулясь, заложив руки за спину, и продолжал говорить тем же мирным, светским тоном:
— Ну, как вам в госпитале, Иван Николаевич?
— Есть, где приложить знания и навыки, товарищ майор, — честно ответил я, не сбиваясь с шага.
— Это похвально. — Он толкнул входную дверь и вышел на крыльцо. — У меня, скажу честно, довольно странное впечатление сложилось о вас. Разное говорят люди.
Мы пересекли дворик и сели на лавочку под старым клёном, с которой при нашем приближении как ветром сдуло двух водителей, присевших, видимо, перекурить ремонт.
— Это всегда так, — согласился я. — Говорят разное. Главное, чтоб писали одно и то же.
— Здравая мысль. — Митряшов покосился на меня, и в голове моей сама собой заиграла патефонная пластинка про зорких чекистов, что всегда начеку и недаром носят боевые ордена. У этого на груди было «Красное знамя». Снаружи и, наверное, внутри. — Пишут в основном одно и то же. Но с разными интонациями.
Повисла пауза, многозначительная и ощутимо тревожная. Я потянулся, выпрямляясь, так, что между лопатками что-то хрустнуло, и заметил, как в ближнем к крыльцу окне, кажется, чуть шевельнулась занавеска.
— Чарный твой дело знает. — Спокойно, будто продолжая фразу, сказал он, едва скользнув взглядом по тому же самому окну. — Про него тоже много прислали, но там интонация одна: молодец, боец, удалец. А чем ты мог насолить Гуревичу, Вань?
Вопрос прозвучал тем же тоном, каким он недавно спрашивал о погоде, но эффект был как отудара под дых. Я сдавленно кашлянул.
— Не знаю, товарищ майор, честно…
— Давай Семён Трофимычем меня зови… пока, — отмахнулся он. Но взгляд менее острым не стал.
— Я при нём раненого… стабилизировал, — я запнулся, подбирая слово. «Спас» всегда казалось мне каким-то слишком пафосным. — Они с Соболевым записали его в невозвратные.
— А ты?
— А я обратно выписал. — Я развёл руками.
— Жук ты, Ваня… Только никак не пойму пока, бронзовка или навозный, прости за прямоту. Тебя лучшие врачи Западного фронта хвалят так, будто с самими Вишневским или Бурденко работать довелось, а ты — в кусты. — Он не сводил с меня глаз — серо-голубых, с карими точками на радужке. Память ткнулась было, что такие отметки на радужной оболочке бывали у пьющих, но я едва не отмахнулся от неё. Резких движений делать как-то не хотелось.
— Я ж как на ладони весь, Семён Трофимович, — сказал я, стараясь, чтобы это прозвучало спокойно. — Метрики мои в Минске, остальное всё тоже, наверное, сто раз перелопатили. Я вряд ли что-то новое расскажу тем, кто про меня больше… меня самого знает.
Фразу «больше матери с отцом» я удержал. Логика подсказывала, что о родителях Вани Николина сейчас говорить точно не стоило, об отце — тем более.
— Верно мыслишь и слова говоришь правильные. — Митряшов кивнул и вдруг, без всякого перехода, сообщил: — Тебя за товарища Иванова хотят к ордену представить. Что скажешь?
Ох, умеют они «враскачку» вопросы задавать — как обухом приложил. Но об этом я вчера подумать тоже успел.
— Сперва скажу, что про товарища Иванова впервые слышу. Мне Михаил Григорьевич так велел отвечать, — улыбнулся я. — А потом — служу Советскому Союзу.
— Нет, пожалуй, всё-таки не навозный, — пробурчал Митряшов себе под нос, но потом продолжил обычным тоном. — У меня, Ваня, работы тут — сам понимаешь. Госпиталь — объект режимный, обстановка на фронтах — сам там был, не мне тебе рассказывать. Людей верных — наперечёт.