Страница 22 из 71
— Боря Зинченко мне про тебя рассказал, военфельдшер. Говорит, если б не ты — половина его людей до Харькова не добралась бы, если не все. А он слов на ветер не бросает, мы с двадцать второго года знакомы, басмачей гоняли, было дело. А на лейтенанта ты зла не держи. Он хоть и дурак, но дурак бдительный, а это на войне иногда бывает куда полезнее, чем умный, но беспечный. А что торопится слишком — так это по молодости. Два месяца всего, как из училища. Научится ещё, живые обычно учатся, это покойника только ничему не выучишь, да ты и сам это куда лучше меня знаешь… Пойдём, выведу тебя. Работать тебе надо, руки у тебя, говорят, золотые, а нам тут любые нужны. Золотые — тем более.
За этим плавным, успокаивающим будто разговором, он вышел со мной на крыльцо. Город давно проснулся и жил такой невероятной, такой мирной жизнью — по мостовой тарахтели полуторки, на перекрёстке стояла группа ополченцев с винтовками за плечами. Из окон больницы напротив, той самой, где я только что оперировал, выглядывали любопытные лица — сёстры, санитары, кто-то из легкораненых.
Комбриг протянул мне широкую короткопалую крепкую ладонь, какая бывает у людей, привыкших иметь дело не только с рапортами и доносами. Я пожал её, чувствуя, как отпускает напряжение, и только тут сообразил, что так и не спросил имени-отчества спасителя.
— Соколов, Михаил Григорьевич, — представился он, будто по глазам угадав мои мысли. — Командир пятьдесят седьмой бригады.
Я подумал о том, что в этом рукопожатии, как и в месте, где оно было сделано, таился смысл, и, наверное, не один. За моей спиной висела табличка, где было написано что-то об «охране особо важных предприятий промышленности в г. Харьков». Передо мной были распахнуты врата Первой Советской. Смертельно уставший, но вскинутый недавним адреналиновым взрывом, мозг никак не мог определиться, кем же считать комбрига. Ангелом-хранителем? Вергилием, проводником по всем кругам ада? Или Хароном, лодочником, везущим души в царство мёртвых?
— И ещё, — сказал он, понизив голос и чуть наклонившись ко мне. — Список к завтрашнему утру подготовь мне: кто из ваших, со сто девяносто второй и всего сводного отряда, с тобой в тыл поедет, а кто здесь останется. Соболев, военврач, говорит: тут тебя оставлять — опасный идиотизм и верное вредительство. В тылу такие, как ты, нужнее и полезнее для армии. Так что собирай своих, военфельдшер.
— Хорошо, товарищ комбриг, — кивнул я, чувствуя, как от этих слов внутри что-то сперва разжалось, а потом снова одеревенело, обдав холодом.
Он кивнул и пошёл назад, на крыльцо здания с красными флагами на фасаде. А я остался стоять на пыльном пятачке перед низким заборчиком, глядя ему вслед. Понимая, что только что, сам того не желая, получил разом и охранную грамоту, и чёрную метку. Люди, видевшие это рукопожатие, разнесут по палатам, кабинетам, кухням и курилкам: доктор Николин — свой. И тот, кто захочет это оспорить, будет спорить уже не со мной, а с самим Соколовым. А вот то поручение, которое он мне выдал, переводило его из проводников по кругам ада в вестника скорой смерти. И меня вместе с ним.
Я постоял ещё минуту, подставив лицо не по-осеннему яркому солнцу, и зашагал обратно — туда, где ждала работа.
— А ну сидеть! — скомандовала Оксана, едва я переступил порог больничного двора.
Она и Зина, подоспевшая откуда-то сбоку, с обеих сторон подхватили меня под локти и, не слушая возражений, усадили на деревянную скамейку под старым каштаном. Передо мной, как по волшебству, сам собой появился котелок с горячей кашей — гречневой, одуряюще пахшей тушёнкой и пережаренным лучком. Рядом легли два приличных ломтя хлеба, чуть зачерствевшего, но настоящего, ржаного. И кружка с чаем, даже по запаху сладким, горячим, с тонким ароматом черносмородинового листа.
— Ешь давай, — велела Зина, и голос её прозвучал так, будто она командовала не одним уставшим хирургом, а целым батальоном, да притом вполне привычно и уверенно. — Ешь, Ваня, а то и глядеть-то на тебя страшно. Одни глаза злые и остались, твою-то… Тьфу ты, приятного, то есть, аппетита.
Я хотел было возразить, сказать, что надо бы проверить дренажи у «брюшников» и осмотреть пулемётчика, но Зина, сидевшая рядом и державшая на коленях Алёнку, так выразительно на меня посмотрела, что я осёкся. И начал есть. Быстро, по-звериному, почти не жуя, глотал обжигавшую кашу, запивал чаем, откусывал от ломтя большие куски. Руки, которые недавно дрожали от ярости, теперь только что не тряслись от голода, и я с удивлением вспомнил, что не ел почти сутки. А может, и больше, потому что эти последние дни слились в сплошную плотную и вязкую субстанцию, что я уже и не помнил, когда в последний раз во рту было что-то, кроме горькой слюны. И того глотка спирта, с тостом «За Победу!», которые тоже были несладкими.
— Вот так-то лучше, — удовлетворённо кивнула Оксана, присаживаясь напротив и подпирая щёку кулаком. — А то ишь моду взял — не евши работать. Это мы, бабы, так можем, у нас организмы выносливые. А мужикам без питания никак. На пустой желудок ни воевать, ни пахать, ни оперировать нельзя, одно расстройство выйдет. Хотя, пожалуй, даже и его-то не получится — не с чего расстраиваться, мать-то…
Я только кивнул, продолжая жевать. Алёна, не сходящая с колен Зины, на которых смотрелась одинокой щуплой фигуркой на мавзолее, смотрела на меня своими серыми глазищами и как-то неловко улыбалась, редкой, робкой улыбкой, от которой каждый раз что-то переворачивалось в груди. Кукла Лена у неё на руках, кажется, тоже улыбалась. Так, по крайней мере, виделось мне: в три штриха красного карандаша нарисованный рот выглядел смеющимся. И на этот раз красные полоски не вызывали той настороженности, как в листах белобрысого.
— Дядя доктор, — спросила вдруг Алёна, — а мы теперь к своим приехали?
— Да, — кивнул я, прожёвывая. — Теперь — к своим.
— И фашистов тут нет?
— Тут — нет, Алён. Тут все наши.
Она помолчала, обдумывая услышанное. Потом серьёзно кивнула и сообщила:
— Лена говорит: это хорошо. Она маленькая и боится фашистов. Они громко стреляют, убивают людей и жгут хаты. А тут хорошо, тут не стреляют.
— Пока не стреляют, — сказал я, не подумав. Но осёкся, поймав укоризненный взгляд Оксаны. — Но фашисты отсюда далеко, а вокруг — красноармейцы, свои, наши. Скажи Лене, чтобы не боялась, и сама ничего не бойся.
— Хорошо, — всё так же серьёзно ответила девочка. — Лишь бы людей не убивало больше. Она, глупышка, боится мёртвых. И я тоже боюсь.
Зина шумно вздохнула и отвернулась, пряча заблестевшие глаза. Оксана ответила за неё: