Страница 17 из 71
На рассвете, когда небо на востоке чуть развиднелось, я снова поднялся на крышу и посмотрел вперёд. Там, на горизонте, в дымке, смешанной с гарью и туманом, смутно угадывались очертания большого города. Харьков.
— Ещё рывок — и мы у своих, — негромко сказал подошедший Зинченко. — Если город ещё держится.
Я промолчал, зная, что город держится. Пока держится. Бои шли западнее, со дня на день будет захвачен Киев, в очередном котле окажутся тысячи бойцов и десятки тысяч мирных жителей. До захвата Харькова оставалось несколько недель. Я знал, что это лишь самое начало, что до конца октября тут кругом будут греметь бои, а потом потянутся долгие страшные месяцы оккупации. Но говорить об этом майору не было никакого смысла.
Вместо этого я спустился в вагон, где метался в бреду черноглазый лейтенант Мойша, которого мы спасли вчера в низины. У него был начался жар, сильный, под сорок, и он бредил, говоря о каких-то картинах, о Летнем саде, об Эрмитаже. Присев рядом, положил ладонь на его горячий лоб. Он вспоминал Ленинград, в котором был до войны. И в этот самый момент я вспомнил недавние слова Левитана. Восьмое сентября — там, далеко на севере, сомкнулось кольцо блокады вокруг колыбели трёх революций. Я помнил эту дату. Помнил, как её отмечали потом, через десятилетия — скорбными митингами, венками, минутами молчания. А здесь, сейчас, она была просто понедельником. Просто ещё одним днём страшной войны, которая только началась.
— Держись, лейтенант, держись, — прошептал я, поправляя ему компресс. — Ты ещё увидишь Летний сад, и по мосту Аничкову пройдёшь с барышней. Победителем, героем.
Он не слышал. Но, может быть, почувствовал — дыхание его стало чуть ровнее, и даже жар, кажется, начал спадать. Хотя, скорее всего, просто кожа на моей ладони привыкла к температуре лба под спутанными чёрными кудрями. В то, что словами можно облегчать боль, я не верил. Отвлекать — конечно, но уж точно не сбивать температуру.
На подступах к Харькову, когда до города оставалось, по прикидкам Синявского, вёрст десять, не больше, наш колхозный броненосец упёрся в завал. Это был не просто навал досок и телег, как тот, вчерашний — тут на рельсах лежал обрушенный целиком козловый кран, огромная стальная махина, перегородившая все три параллельно идущих ветки. Тонны искореженного железа, рваные тросы, бетонные обломки — всё это громоздилось на рельсах так, что объехать не было никакой возможности. Тупик.
— Приехали, — глухо сказал Синявский, спрыгивая на землю, ойкнув от боли в бывшем ухе…
Из-за крана, из обгорелых развалин какого-то пакгауза, раздался громкий, усиленный, видимо, рупором, злой голос:
— Бросайте оружие и выходите с поднятыми руками!
Я переглянулся с Зинченко. Майор стоял, сжимая в руке ТТ, и на его лице было выражение, которое я уже видел однажды — там, в землянке Козырева, когда он говорил, что выхода нет. Но тогда он ошибался. Если очень повезёт, то и сейчас удастся прорваться. Обидно будет помереть под пулями своих же, проделав такой путь. Не для того столько работы сделано, столько чудес случилось!
— Санитарный поезд сто девяносто второй горно-стрелковой дивизии, командует военфельдшер Николин! — отчётливо и громко начал я, выходя из вагона в халате, заляпанном бурыми пятнами. — Охранение — майор Зинченко, двести семьдесят третья стрелковая дивизия, капитан Козырев, триста сорок второй разведывательный батальон. Вышли из окружения. Прошу проводить к старшему начальнику для доклада по форме.