Страница 5 из 161
Флигель был двухэтажным. На первом этаже располагались небольшая прихожая, гостиная, совмещенная со столовой, комната Белецкого, служившая ему и спальней, и кабинетом, комната Никифора, комната, где проживали обе женщины, кухня, кладовка и вполне себе просторная ванная. Апартаменты Дмитрия Николаевича занимали весь второй этаж. Там находилась его огромная мастерская, маленькая спальня и такой же скромный кабинет, уставленный книжными шкафами. Во флигеле неизменно пахло чистотой, сушеной мятой и жилым теплом. Завтраки, обеды и ужины (даже самые скудные), как и раньше, подавались на фарфоре и белоснежной скатерти. Дмитрия Николаевича по-прежнему называли барином, его костюмы и башмаки были как всегда идеально вычищены, а рубашки выстираны и отутюжены. Разве что по утрам перед бритьем вместо ароматного старорежимного кофе Никифор подавал Рудневу дрянной чай или какую-то бурду из цикория и ячменя. Впрочем, иногда удавалось доставать даже кофе и вполне достойный чай, а как-то раз в доме оказался настоящий швейцарский шоколад, который обитатели флигеля пожертвовали в пользу юной Клавы и сластены Белецкого.
Хрупкий покой рудневского дома продержался несколько месяцев, прежде чем за пару дней до Рождества его не нарушил полуночный визит сотрудника Московского бюро уголовного розыска Савелия Галактионовича Савушкина. Широкоплечий, заметно прихрамывающий молодой человек, перебудив и перепугав всех обитателей флигеля, вломился, едва не снеся с петель дверь, и, задыхаясь от волнения, сообщил, что с Анатолием Витальевичем Терентьевым случилась беда.
Анатолий Витальевич Терентьев, в прошлом коллежский советник, помощник начальника Московской сыскной полиции, был близким другом Руднева и Белецкого. Они познакомились, еще когда Дмитрий Николаевич лишь окончил гимназию, и с тех пор их жизненные пути крепко-накрепко переплелись.
Тут следует сделать отступление и добавить к портрету бывшего графа Руднева-Салтыкова-Головкина, что, помимо изобразительного искусства, он также занимался деятельностью совсем иного рода, в которой снискал не меньшую известность, хотя и в более узких кругах. Дмитрий Николаевич был талантливым сыщиком, на его счету значилось много успешно раскрытых преступлений, жестоких и загадочных. Он никогда не состоял на государственной службе, но при этом оказал немало услуг российским органам правопорядка, государственной безопасности и даже царской семье. Более всего Руднев сотрудничал с московским уголовным сыском, и именно Терентьев привлек его к этому содействию, разглядев в выпускнике юридического факультета Московского университета невероятный сыскной талант.
Сам же Анатолий Витальевич прошел в полиции путь от нижних чинов и, хотя не заработал начальничьей милости и полную грудь крестов, имел репутацию истинного профессионала своего дела и исключительно порядочного человека. Когда в марте 1917-го распахнулись ворота тюрем и каторжных бараков, а в Гнездниковском переулке борцы за свободу и равенство разгромили контору Московского сыскного управления, Терентьев не отрекся от своей службы и продолжил бороться с бандитами и налетчиками, количество которых в Москве за считаные месяцы увеличилось на порядок.
Покуда Анатолий Витальевич был вторым лицом московского сыска, у подъезда его дома неизменно дежурил городовой и на службу он ездил в служебном экипаже или в авто, однако новая власть сочла подобные меры предосторожности в отношении бывшего коллежского советника чрезмерными.
Терентьев понимал, что всякая собака с криминальными наклонностями знает его в лицо и что по улицам Москвы толпами рыщет преступный элемент всех видов и сортов, а некоторые из бывших уголовников нацепили на грудь красные банты и обзавелись мандатами, дающими им право самим диктовать свои порядки — все понимал бывалый сыскарь! — но продолжал ходить на службу, не позволяя себе бояться этой швали. И не потому, что был героем или дураком, просто не смог бы он всю свою жизнь ловить убийц, грабителей, воров и мошенников всех мастей, если бы хоть на мгновение позволил бы себе их испугаться. Конечно, он всячески старался быть осторожным, но в конце концов накануне сочельника его подстерегли в темном подъезде и сунули нож в бок.
Все Рождество Руднев и Белецкий бегали по Москве, выискивая лучших врачей и доставая лекарства, а Савушкин метался между двух больниц, в одной из которых боролся со смертью его обожаемый учитель и наставник, а в другой тяжело рожала жена. И там, и там врачи давали неутешительные прогнозы, но помог, видать, светлый праздник, и Господь не обошел своей милостью хороших людей. Анатолий Витальевич чудом выжил и потихоньку стал выкарабкиваться, а Таисия Савушкина без серьезных последствий родила здорового сына. Это был второй ребенок в семье Савушкиных, старшенькому мальчишке едва исполнилось два года.
Выйдя из больницы спустя месяц после ранения, Анатолий Витальевич узнал, что, хотя его и оставили при службе, к оперативной работе решили теперь не допускать. Конечно, дело было не в том, что новое начальство особо беспокоилось о его здоровье, и впрямь еще очень слабом, просто нашелся благовидный повод для устранения из рядов народной милиции очевидно неблагонадежного элемента. А каким же еще, скажите на милость, элементом мог быть бывший коллежский советник?!
Терентьев затаил обиду, но и тут стерпел и остался в уголовном розыске. Он внес предложение о создании, вернее, о восстановлении сыскного архива и криминалистической лаборатории и, получив разрешение, сам, практически в одиночку, занялся этим делом. Ему как могли помогали старые коллеги, особенно Савушкин, но оперативникам объективно не хватало времени на бумажную и научную работу, слишком уж неспокойно было в пролетарской Москве.