Страница 15 из 161
Глава 4
Руднев с Белецким вышли из дома вместе. Дмитрий Николаевич направлялся в театр, расположенный на Тверском бульваре, где ему предстояло выдержать очередную творческую баталию, согласовывая с неуемными соратниками-новаторами эскизы декораций к Горькому. Тетрадь Анатолия Витальевича он прихватил с собой, намереваясь по дороге зайти к Савушкину в Гнездниковский.
Невзрачный трехэтажный особняк на пересечении Большого и Малого Гнездниковских переулков попал под горячую революционную руку и в феврале, и в октябре 1917-го, но не иначе как хранили его суровые и беспокойные духи Струкова, Муравьева и Эфенбаха
[25]
[Николай Никифорович Струков, Константин Гаврилович Муравьев, Михаил Аркадьевич Эфенбах — первые начальники Московской сыскной полиции.]
и благословили оставаться неизменной и грозной цитаделью московских сыщиков.
Друзья дошли до Пречистенского бульвара и разделились. Дмитрий Николаевич остался дожидаться трамвая, а Белецкий направился в сторону Никитского бульвара, где подле согбенного муками творческого кризиса автора «Мертвых душ»
[26]
[Имеется в виду памятник Н. В. Гоголю скульптора Николая Андреева, до 1951 г. находившийся на Никитском бульваре, а после перемещенный в Музей архитектуры на территории Донского монастыря. В настоящее время памятник вернулся на Никитский бульвар, но не на первоначальное место установки, а возле дома Талызиных, где провел свои последние годы и скончался писатель.]
должен был встретиться с дряхлым, но гениальным стариком-фельетонистом, писавшим для «Московского листка» еще при Александре Миротворце. Фельетонист имел такой скверный и язвительный характер, что из всей редакции выносить его мог только бесстрастный Белецкий, да и то лишь потому, что прикидывался курьером и симулировал полное незнание русского языка, а на языке Шиллера желчная ехидность сатирика теряла половину своей ядовитости.
Ждать трамвай Рудневу пришлось долго. Такое, впрочем, случалось довольно часто, поскольку обязанность служащих соблюдать всякого рода расписания советская власть явно не ставила во главу угла. По крайней мере, пунктуальность не входила в число достоинств московских вагоновожатых, устраивавших иной раз среди дня митинги прямо в депо и считавших, видимо, что рабочий класс привычен ходить пешком, а недобитая контра вполне себе может подождать, пока трудящиеся обсуждают животрепещущий вопрос о неизбежной победе мировой революции.
Топчась на апрельском зябком ветру среди разномастного сборища, Руднев утешал себя стихами, принадлежавшими по иронии судьбы перу одного из борцов за народную свободу:
С тех пор, едва замечу где
Нетерпеливое волненье, —
Твержу всегда, твержу везде:
«Терпенье, господа, терпенье!»
[27]
[Строки из стихотворения «Терпение» Феликса Вадимовича Волховского, революционера-народника.]
Дмитрий Николаевич стал ездить на трамваях лишь с марта 1918 года, когда после выхода декрета: «Социалистическое отечество в опасности!» у московских извозчиков принялись повально реквизировать лошадей и число лихачей да ванек в Первопрестольной сократилось до крайности.
Еще раньше подверглось реквизиции транспортное средство самого графа Руднева-Салтыкова-Головкина — единственный в Москве Bugatti Type 18, сверкающий черным лаком и золотом латуни элегантный спортивный автомобиль, способный, по уверению механика, преодолеть за один час аж сто сорок верст, правда по дорогам немецким, а не российским. Руднев, который сам водил это чудо автомобильной мысли, не имел склонности к чрезмерно быстрой езде, да и не располагали к ней московские улицы, потому сказать наверняка, врал ли механик или нет, нельзя, но вот что сомнений не вызывало, так это полная непригодность элитного железного коня ни для каких военных целей.
Демократичная езда в битком набитом трамвае Дмитрию Николаевичу не нравилась, и даже не столько из-за отсутствия хотя бы отдаленного намека на комфорт, сколько по той причине, что бывший граф, как ни старался держаться скромно и неприметно, не то аккуратностью в одежде, не то манерами, не то осанкой и породистым своим лицом разительно выделялся на фоне трудящихся. И иной раз острота классовой нетерпимости, усиленная остротой локтей и бранных словечек, вынуждала Дмитрия Николаевича от греха подальше сходить еще до нужной остановки.
В этот раз трамвай так долго не приходил, что Руднев начал жалеть, что не пошел пешком. По крайней мере, так он прогулялся бы с Белецким, это куда приятнее, чем стоять на заплеванном и закиданном окурками пятачке, слушая переругивание утомленных ожиданием людей.
Наконец звенящий вагон подкатил, и Руднев оказался притиснутым в углу задней площадки у самого окна. Проезжая мимо памятника Гоголю, Дмитрий Николаевич заметил худую высокую фигуру друга. Тот, судя по всему, только-только распрощался со своим фельетонистом и теперь повернул обратно к Воздвиженке, держа путь в Староваганьковский переулок, где располагалась редакция «Московского листка».
В сквере вокруг памятника народа было совсем немного: кроме Белецкого Руднев увидел ковыляющего прочь старика, видимо, того самого ядовитого сатирика, няньку с капризничающим малышом и некого типа, сидящего на скамье и погруженного в чтение газеты. Когда Белецкий отошел от сквера на десяток шагов, последний ловко сложил газету, сунул ее за пазуху и мягкой походкой топтуна
[28]
[Топтун — жаргонное название агента наружного наблюдения.]
пристроился Белецкому вслед. Это было совершенно нелепо и необъяснимо, но какое-то шестое чувство, а может, просто многолетний опыт сыскного дела, подсказывали Дмитрию Николаевичу, что к его другу приставлен «хвост».
Расталкивая плотную толпу и слыша в свой адрес весь спектр нелестных эпитетов от «буржуя недорезанного!» до совсем уж площадных, Руднев пробрался сквозь людскую массу и на ходу соскочил с подножки.
Белецкий и соглядатай были от Дмитрия Николаевича уже в полусотне шагов, и, поскольку шли они не оглядываясь, очевидно не подозревая о возможности слежки, никто из них его не заметил. Сохраняя дистанцию и стараясь держаться в тени, Руднев следовал за странной парочкой.
На перекрестке с Воздвиженкой Белецкий был вынужден остановиться, чтобы пропустить несколько груженых подвод. Следовавший за ним читатель газеты тоже остановился, не доходя до перекрестка, и принялся возиться со шнурком на правом штиблете. В том, что этот тип шпионил за Белецким, Дмитрий Николаевич уже не сомневался.