Страница 144 из 161
Чтобы прояснить это, я явился к дочери профессора, назвался университетским другом ее отца и разыграл скорбный ужас от известия о его злоключениях. Девочка прониклась ко мне доверием и поведала романтическую историю о том, как некий благородный рыцарь по имени Дмитрий Николаевич Руднев защитил ее от посягательств комиссара Балыбы, причастного к аресту ее отца. Я задал юной барышне еще несколько осторожных вопросов и окончательно укрепился в подозрениях, что причина ареста профессора кроется в обнаружении подмены и что вас, Дмитрий Николаевич, большевики привлекли к поиску оригинального венца.
Тогда я понял, что положение мое куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Одно дело вести частный розыск, пусть даже в интересах контрреволюционных заговорщиков, и совсем другое — встать на пути ВЧК, не говоря о том, что мне вовсе не улыбалась перспектива столкнуться непосредственно с вами, Дмитрий Николаевич. Бросить же все и сбежать я не мог, поскольку не сомневался, что Хранители и Баврин следят за каждым моим шагом и, вздумай я взбрыкнуть, отыграются на вас.
— Вам нужно было прийти к нам и все рассказать! — не сдержался от возмущенного замечания Руднев.
— Таким был мой первый порыв, — признался бывший помощник начальника Московского сыска. — Но тут события понеслись, словно очумелая лошадь. Сперва я получил от Петуша сообщение о новой жертве фантома. На этот раз невидимка прикончил вора в доме почтенного партийного пенсионера. Причину, по которой вор залез к старику, я очень скоро узнал от адвоката Косторецкого. Примчался ко мне этот мошенник от страха чуть живой. Спасите-помогите, ваше высокоблагородие, кричит, защитите от лютой нечисти! Если от нечисти, отвечаю, это тебе, любезнейший, к попу. Я инфернальных злодеев ловить сноровки не имею. Адвокат от насмешки моей в разум вошел и объяснил все толком.
Как я и предполагал, про аферу с вывозом коллекции Косторецкий рассказал мне при нашем первом разговоре не все. Он скромно умолчал, что подельники нашли-таки способ получить необходимые для изъятия коллекции подписи. Через Янсонса и Балыбу махинаторы узнали про некого Петра Ивановича Лебедева по кличке Герцог, революционного деятеля, консультирующего наркомат иностранных дел. Киршнер и Косторецкий явились к нему и завели песню про чрезвычайную важность культурного обмена в деле укрепления международных связей молодой Советской республики. В частности, утверждали они, ничто так не поднимет авторитет большевиков на международной арене, как выставка сокровищ из запасников Исторического музея. Тем более что мероприятие полностью на мази, и единственное, чего не хватает для его реализации, это росчерка ответственного лица на бумагах.
Герцог оказался тертым калачом. Он сразу смекнул, кто перед ним, и под страхом чекистских застенков потребовал от своих визави правды. Аферисты тоже были не лыком шиты и, вместо того чтобы испугаться, выложили всю подноготную происхождения коллекции, а также продемонстрировали Герцогу фотографии экспонатов, намекнув, что публикация таковых в иностранной прессе вместе с интригующими подробностями о легендарных эксах подорвет не только репутацию большевицкой власти, но и бросит тень на некоторые ее ключевые фигуры.
Не сказать, что угроза сильно напугала Герцога, однако вернула его в русло конструктивных переговоров. Революционный светоч попросил дать ему пару дней на размышление и консультацию с товарищами, а когда в назначенный час аферисты пришли к нему вновь, заявил, что готов организовать подпись в обмен на услугу с их стороны.
— Герцог потребовал выкрасть бумаги из сейфа на одной из зубаловских дач? — высказал предположение Руднев.
— Именно! — подтвердил Терентьев. — Но это не все. Помимо похищения бумаг, Герцог потребовал от Косторецкого оформить в отношении владельца сейфа — как я понимаю, того самого Дульского — официальное признание недееспособности с последующим определением в богадельню.
— Герцог как-то объяснил, зачем все это надо? — спросил Белецкий.
— Он сказал, что в сейфе хранится компромат на партийных столпов, — ответил Анатолий Витальевич. — Свидетельства грехов революционной юности: террор, политические убийства, эксы, провокации, сговоры с властями и прочие шалости, не делающие чести тем, кто нынче стоит у руля большевицкой России. По словам Герцога, в числе прочего в бумагах можно найти кое-что и про пресловутую коллекцию. Что-то такое, что в случае обнародования привело бы к неизбежному скандалу международного уровня. Поэтому, покуда бумаги не были изъяты, а архивариус не нейтрализован, о вывозе коллекции не могло даже идти речи.
— Последующие события нам до определенной степени известны, — снова вмешался Руднев, — шайка Киршнера взялась выполнить поручение. Они подговорили кухарку Дульского и наняли взломщика…
— Самого Варлама Часовщика, между прочим, — вставил свою ремарку бывший помощник начальника Московской сыскной полиции.
Дмитрий Николаевич, на которого эта подробность особого впечатления не произвела, только нетерпеливо кивнул и закончил:
— Мошенники придумали отличный план, но вдруг одна за другой случились несколько смертей. Собесовец с четырьмя товарищами был расстрелян в собственном кабинете. Киршнера зарезал Коньков. А потом и этот ваш Часовщик, можно сказать, находясь при исполнении, получил пулю в голову. Косторецкий испугался и побежал к вам за помощью. Так?
— Почти, — согласился Терентьев. — Вы, Дмитрий Николаевич, один пункт пропустили. После гибели шнифера
[150]
[Взломщик сейфов (жарг.).]
Косторецкий всерьез заподозрил, что это Герцог разделался с его подельниками. Бывший идейный террорист мог иметь для этого множество причин, начиная от желания прибрать к рукам коллекцию до стремления ликвидировать всех, кому известна тайну партийной заначки. В том же, что якшавшийся по молодости лет с эсеровскими боевыми ячейками Герцог знает, как вызвать фантома из преисподней, сомнений у адвоката не было.
Косторецкий решил надавить на Герцога с помощью шантажа. Дескать, если с ним что-то случится, некрасивая, но подтвержденная документами правда о методах финансирования русской революции всплывет во всех европейских газетах…
— Но, придя к Герцогу, Косторецкий обнаружил, что тот тоже убит, — закончил Дмитрий Николаевич.
— Все-то они знают! Ничем их не удивишь! — посетовал бывший коллежский советник растянувшемуся у его ног псу.