Страница 133 из 161
Головная боль постепенно отступала, воспоминания складывались в единую картину, а в душу заползал ужас от содеянного.
Он взглянул на револьвер. Простой и легкий способ окончить все одним махом напрашивался сам собой, нужно было только преодолеть щепетильность и предрассудки.
Белецкий провел рукой по лицу и с отвращением нащупал приклеенную бороду. Сорвав ее и парик, он кинулся к умывальнику и долго с остервенением тер лицо, покуда не смыл все остатки грима. Только после этого он решился взглянуть на себя в зеркало. Худое аскетичное лицо с острыми скулами и тонкогубым, будто прорезанным лезвием, ртом более не вызывало у него удивления. Вот только взгляд… Он никогда не видел у себя такого затравленного взгляда.
Скрипнула лестница. К его комнате кто-то тихо подошел.
Белецкий схватился за револьвер, взвел и направил на дверь.
— Nicht schießen, Bielecki! Ich bin's Rudnevs,
[137]
[Белецкий, не стреляй! Это я, Руднев. (нем.).]
— раздалось снаружи.
За дверью стукнул об пол тяжелый металлический предмет. Поняв, что это Белецкий выронил револьвер, Дмитрий Николаевич дернул ручку двери, оказавшейся незапертой. Он шагнул в комнату как раз вовремя, чтобы подхватить медленно оседавшего на пол друга и оттащить до койки. На звук упавшего пистолета в этом бедламе внимания могли и не обратить, но вот если вслед за тем грохнуло бы свалившееся тело, это вызвало бы беспокойство даже у здешней публики, не говоря о том, что помимо подменного коменданта в здании могли дежурить и другие сыщики.
Белецкий смотрел на Руднева мутным взглядом, в котором едва-едва теплилось сознание.
— Белецкий! — Дмитрий Николаевич встряхнул друга за плечи. — Белецкий, ты можешь идти?.. Ты понимаешь, что я говорю?.. Слышишь меня?
Белецкий слабо кивнул.
— Тогда идем… Только тихо и быстро.
Руднев подобрал с пола револьвер, рывком поставил Белецкого на ноги и потянул за собой. Сперва тот шел неуверенно, но постепенно силы к нему вернулись, так что на лестнице поддерживать его уже не требовалось.
Каким-то чудом им удалось спуститься до первого этажа, не попав никому на глаза. Внизу тоже никого не было, лишь изображавший вахтера товарищ Станько сидел, завалившись на стол и уткнувшись лицом в сложенные руки. Со стороны казалось, что пролетарский сыщик безответственно уснул на посту, и только синяк на шее выдавал истинную причину его расслабленности.
Дмитрий Николаевич повел Белецкого к черному ходу.
Не без труда пробравшись через завалы мусора, друзья выбрались на задворки Большого Кондратьевского переулка и далее через лабиринт внутренних дворов и проулков прошли к железнодорожным складам, половина из которых была заброшена, поскольку еще до войны готовилась под снос, чтобы освободить место для нового депо. До стройки дело так и не дошло, и теперь полуразвалившиеся строения потихонечку разбирались на дрова и кирпичи. Пресекать расхищение народного добра было некому — сил московской милиции и железнодорожной охраны на заброшенные склады уже не хватало.
Руднев выбрал самую отдаленную развалюху, через пустые оконные проемы которой хорошо просматривались все подходы. Убедившись в отсутствии слежки, Дмитрий Николаевич объявил привал.
Белецкий, всю дорогу безмолвно и неотступно следовавший за Рудневым, замер на месте как истукан, потерянно глядя на Дмитрия Николаевича. Тот подошел к нему и осторожно тронул за плечо.
— Белецкий, — позвал он с щемящей нежностью, — ты помнишь меня?
Белецкий молчал.
Руднев проследил взглядом свежий рубец, тянущийся у Белецкого от брови через висок к серебристому ежику волос.
— Ты же совсем седой, Белецкий!..
Губы Белецкого дрогнули, и он едва слышно прошептал:
— Дмитрий Николаевич…
Руднев порывисто обнял друга.
— Я же тебя похоронил… — только и смог выговорить он и заплакал.
Словно маленький мальчик, Дмитрий Николаевич уткнулся лицом в грудь своего воскресшего друга и, не сдерживая слез, жаловался на то, как тосковал по своему ангелу-хранителю, и перечислял все тяготы и лишения, что пришлось ему испытать, пока ангел был в отлучке.
Наконец Дмитрий Николаевич успокоился и поднял на Белецкого глаза. Лицо у того было скорбным и неподвижным, будто маска актера из древнегреческой трагедии.
— Ну ты что, Белецкий? — Руднев все еще шмыгал носом, но теперь уже улыбался. — Чего ты такой мрачный? Радоваться надо! Ведь мы оба живы оказались!
— Дмитрий Николаевич, — хрипло проговорил Белецкий, и не думая радоваться, — я же в вас стрелял… Я же попал… Я видел…
— А что, как промазал? — отшутился Руднев.
Он вынул из кармана золотой брегет с помятой крышкой и протянул Белецкому.
— Я отремонтировал твои часы. Почти как новые. Забирай.
Белецкий принял из рук друга свой талисман, щелкнул крышкой, послушал и будто бы пробудился от мелодичного тиканья. Он распахнул объятья и стиснул в них Дмитрия Николаевича, словно в тисках. Руднев заорал от боли:
— Отпусти! Больно! Ты мне пулей ребро сломал!
Тиски тут же разжались, и вся хранимая в ожившей душе Белецкого неумеренная забота обрушилась на его подопечного. Дмитрий Николаевич терпеливо выслушал про необходимость приложить холод, перетянуть повязкой, смазать экстрактом пиявки и со своей стороны заверил, что отдышки у него нет и кашля тоже и что вообще, если кое-кто не станет мять ему бока железными ручищами, он имеет все шансы дожить до глубокой старости.
Когда наконец Белецкий унялся, Руднев попросил друга рассказать, что же с ним произошло и как так вышло, что он подрядился на роль убийцы. Поведать Белецкий мог немногое. Хотя память его почти полностью восстановилась, в ней оставался пробел. Ничего из того, что происходило между тем, как они с Рудневым сговорились заманить невидимку в купе, и тем, как он очнулся на берегу, Белецкий не помнил. Тем более он не мог дать никакого разумного объяснения тому, что случилось с ним позже. Белецкий лишь сокрушался о своей постыдной роли, не находя себе никакого оправдания.
— Не кори себя, Белецкий! То, что ты оказался на месте убийцы — Промысел Божий! — утешил его Дмитрий Николаевич. — Если бы сегодня в меня стрелял невидимка, мы бы с тобой сейчас не разговаривали, ну или вели беседу на небесах… Кроме того, личность главы заговорщиков теперь может быть подтверждена надежным свидетелем.
Руднев вынул из кармана блокнот, несколькими уверенными штрихами изобразил суровое мужское лицо и показал Белецкому.
— Это твой наниматель?