Страница 122 из 161
Теперь ему нужно было решить, что делать дальше. Требовалось найти какое-нибудь убежище, чтобы укрыться и отлежаться. Собственный дом на Пречистенке и квартира Савушкина отпадали. Там бы его стали искать в первую очередь, да и подставлять Савелия Галактионовича с Таисией и мальчишками он бы ни за что не посмел.
Для гостиницы были нужны деньги и паспорт. Первого в карманах кожанки не было вовсе, а удостоверение личности, которое там нашлось, предъявлять было никак нельзя, поскольку по указанному в нем имени Руднева вычислили бы за сутки. Заказан был путь и в какой-нибудь хитровский притон, вроде захаровского кабака. Человека в форме чекиста там бы сразу прирезали.
Дмитрий Николаевич лихорадочно перебирал в голове имена приятелей и знакомых: «Иных уж нет, а те далече…»
[123]
[Строка из романа в стихах «Евгений Онегин» А. С. Пушкина.]
Была, правда, еще и третья категория. Эти из страха или по убеждению тут же бы сдали бывшего графа в ЧК.
Руднев практически отчаялся. Он болен, ему нужен врач. Еще немного, и силы у него кончатся…
И тут Дмитрий Николаевич вспомнил. Буквально в десяти минутах ходьбы на углу Сретенки и Бульварного кольца проживал бывший судмедэксперт Московской сыскной полиции Алвис Екабсович Петуш. Друзьями они с Рудневым никогда не были, но в том, что патологоанатом примет и не выдаст, Дмитрий Николаевич не сомневался. Кроме того, про их знакомство с Петушем знали лишь бывшие сыскари, да и те могли не вспомнить чудаковатого эксперта, отошедшего от дел еще в феврале семнадцатого.
Словно в бреду Дмитрий Николаевич прошел через всю Сретенку, из последних сил поднялся на четвертый этаж скромного доходного дома и постучал в дверь, рядом с которой была прибита латунная табличка: «Доктор Кристап Екабсович Петуш, специалист по женским болезням».
Руднев припомнил, что Алвис Екабсович проживал вместе с престарелой матерью, говорящей только по-латышски и по-немецки, братом и невесткой. Брат судмедэксперта был гинекологом, державшим смотровой кабинет на дому, а его жена — акушеркой.
Из-за двери старческий женский голос спросил что-то на непонятном Рудневу языке.
— Entschuldigen Sie Frau, ich suche einen Doktor Pjetusch, — ответил Руднев, стараясь изобразить сдерживаемое волнение, какое, по его мнению, должен был испытывать будущий отец, беспокоящийся о своей беременной супруге. — Bitte öffnen Sie die Tür. Es ist sehr wichtig.
[124]
[Простите, мадам, мне нужен доктор Петуш. Пожалуйста, откройте дверь. Это очень важно. (нем.).]
Видимо, старушка привыкла к визитам встревоженных мужчин или безупречный немецкий язык внушил ей доверие. Так или иначе, но дверь перед Рудневым открылась.
Увидев на пороге своей квартиры комиссара, маленькая и сухенькая фрау Петуш в ужасе отпрянула, всплеснула руками и что-то испуганно залопотала.
— Frau! Bitte Frau! Machen Sie sich keine Sorgen! Ich tue Ihnen nicht weh! Rufen Sie dein Sohn,
[125]
[Мадам! Пожалуйста, мадам! Не бойтесь! Я не причиню вам вреда! Позовите вашего сына! (нем.).]
— взмолился Дмитрий Николаевич, чувствуя, что того гляди упадет, окончательно перепугав и без того всполошенную женщину.
Фрау Петуш что-то громко крикнула. Руднев решил, что старушка зовет на помощь соседей и теперь он окончательно пропал, но на крик престарелой лифляндки из глубины квартиры появилась молодая крепкая женщина в медицинском переднике и убранными под белую косынку волосами.
— Mama, was ist passiert?
[126]
[Что случилось, мама? (нем.).]
— резко спросила она мадам Петуш, все еще продолжавшую кричать, но тут увидела Руднева и перешла на русский: — Кто вы? Что вам надо?
— Госпожа Петуш, помогите мне… Я друг вашего деверя… — только и смог произнести Дмитрий Николаевич, хватаясь за вешалку и начиная оседать.
Молодая женщина кинулась к нему и поддержала с неожиданной силой.
— Кристап! — позвала она. — Алвис!
Дмитрий Николаевич попытался еще что-то объяснить, но не смог и через мгновенье провалился в мутное глубокое забытье.
В маленьком, но очень уютном кабинете, где расположили Руднева, пахло книгами, мятой и совсем чуть-чуть старомодными пудровыми духами. Запахи эти напоминали Дмитрию Николаевичу детство в родном пречистенском доме: огромную библиотеку, где Митенька Руднев, забравшись с ногами в просторное отцовское кресло, часами просиживал над книгами; чердак, забитый бесчисленным количеством невероятно интересных вещей и, словно пещера волшебника, завешанный пучками сушеной травы; гостиная матери, куда можно было вбежать без спроса и кинуться в теплые, нежные объятия.
Воспоминания возникали и таяли, прятались в тенях и растворялись в мягком свете настольной лампы, завешенной золотисто-багряной шелковой шалью с роскошной бахромой.
Дмитрию Николаевичу было так уютно и покойно, что впервые за очень долгое время он позволил своей душе размякнуть. Руднев ни о чем не думал, ничего не хотел, а просто лежал, глядя в потолок на затейливый блик, и жалел себя, подводя итог своим потерям и отдаваясь тоскливому страху одиночества.
Из-за неплотно прикрытой двери слышались негромкие мужские голоса. Братья Петуш говорили с резковатым прибалтийским акцентом, а речь их собеседника, напротив, отличалась малоросской мягкостью. Напевный голос принадлежал университетскому другу одного из братьев, доктору Богдану Гориславовичу Павленко, с августа четырнадцатого командовавшему передовым перевязочным пунктом и отправленному в отставку в марте семнадцатого решением солдатского комитета. Если Богдана Гориславовича и удивило, что доктора́ Петуш пригласили его для консультации к пациенту, являвшемуся живым контуженым мужчиной, он о том не обмолвился и никаких вопросов, выходящих за рамки врачебной диагностики, задавать не стал, даже именем пациента не поинтересовался.
Голоса докторов стихли, и через некоторое время в кабинет вошел Алвис Екабсович. От его разболтанной долговязой фигуры по стене скользнула тень, очертаниями похожая на гигантское насекомое.
— Не спите? — спросил он, наклоняясь над Рудневым и прикладывая к его запястью тонкие, непропорционально длинные пальцы. — Доктор Павленко находит ваше состояние неопасным. Симптомов серьезной травмы нет. Рефлексы нарушены незначительно. Он считает, что несколько дней полного покоя поставят вас на ноги. Так что просто лежите, Дмитрий Николаевич, и постарайтесь ни о чем не волноваться.