Человек из малометражки

Лера продолжала улыбаться с обожанием глядя на парня, хлопочущего с чайником. Она впервые в жизни столкнулась с полным принятием. У Леры не было каких-то комплексов, касаемо внешности, но она понимала, что привлекательна по стандартам социума, если выглядит определённым образом. Во всём же, что касается внутреннего содержания, всегда были вопросы. Она врала маме насчёт оценок, подруг и увлечений, чтобы быть той дочерью, которую та хочет видеть. Она ночами сидела за книгами, чтобы не разочаровать педагогов и репетитора. Она делала вид, что ей интересны некоторые разговоры девчонок, чтобы они видели в ней достойного слушателя, и она не потеряла то немногое общение, которое было ей нужно. Она притворялась, что ей по нраву, как ведут себя парни, которые ей нравятся, потому что боялась, что они потеряют к ней интерес. Лера вспомнила, как разочарованно смотрел на её синяки мальчик из параллельного потока, с которым она встречалась в прошлом году.

Для мамы надо было быть прилежной, для соседей – вежливой, для педагогов – умной, для подруг – отзывчивой, для парней – красивой и покладистой. И вот она сидит на старой табуретке в тесной кухне убитой малометражки и может быть некрасивой, неухоженной, глупой, больной, слабой, капризной – любой, какой хочется. И человек, наливающий ей чай, всё равно будет смотреть на неё с нежностью и вожделением.

– О чём задумалась? – спросил Макс, придвигая свою табуретку поближе, чтобы Лера могла положить на него ноги.

– О бонусах, – улыбнулась Лера, не сводя с него глаз. – С тобой очень хорошо.

Максим грустно улыбнулся, поглаживая её по ноге. Девушка была им очарована, и он с тревогой ждал момента, когда это очарование рассеется. Он не строил из себя того, кем не является, просто с Лерой, как и с матерью, ему хотелось вести себя определённым образом. Заботиться, оберегать, понимать, помогать. Она была для него важна, и, видимо, поэтому с ней проявлялась его лучшая сторона. Однако была и другая: эмоциональная, агрессивная, несдержанная, беспринципная, подлая, аморальная… Рано или поздно Лера познакомится и с ней. Тогда комфортно уже не будет.

– Можем фильм какой-нибудь посмотреть, – предложил Макс, пока Лера устраивалась на диване.

– Может, почитаешь мне?

Он посмотрел на неё с прищуром.

– Смотря что там у тебя.

– Лирика.

– Смотря чья.

Лера удобно устроилась на диване, Макс сидел в компьютерном кресле напротив.

– А чья нужна? Есть на выбор.

Макс поднялся, принёс Лерину сумку.

– Огласите весь список, пожалуйста.

– Можно я угадаю? – спросила Лера, доставая по очереди потёртые книжки.

– Валяй.

Девушка внимательно посмотрела на него. Взгляд дерзкий, скулы, что порезаться можно. Не скромный, непутёвый. Точно не Цветаева, не Тютчев, не Бунин. Есенин? Слишком приторно. Блок? Мандельштам? Бродский

48

?

Макс стоял посреди комнаты, сложив руки на груди. Высокий, уверенный, монументальный. Леру осенило. Выбравшись из-под одеяла, она проползла по дивану в его сторону и тихо произнесла:

– Меня сейчас узнать не могли бы: жилистая громадина стонет, корчится. Что может хотеться этакой глыбе?

Макс усмехнулся, опустил голову и привычным жестом убрал с лица волосы. В своё время в лечебнице он зачитывал эти строки до дыр, отпечатывая их в памяти. Будучи человеком тонкой душевной организации, он, брошенный и преданный любимой девушкой, восхищался и негодовал от того, насколько они были про него.

Макс поднял на Леру голодный взгляд и чётко с выражением продолжил:

– А глыбе многое хочется…

Девушка улыбнулась, поднимаясь с дивана. Человек, по которому она сходила с ума, цитировал поэта, от которого её бросало в дрожь. Кто бы мог сомневаться.

Макс, тем временем, шагнул в её сторону, продолжая:

– Ведь для себя не важно и то, что бронзовый, – он легко поднял Леру так, что, опираясь ступнями на диван, она стала с ним почти одного роста, – и то, что сердце – холодной железкою, – руки проползли к её лицу.

Глядя ей в глаза, Макс нежно погладил щёки большими пальцами и запустил ладони дальше, зарываясь в волосах.

– Ночью хочется звон свой спрятать, – он потёрся носом об её нос, щёки, – в мягкое, в женское

49

…

Они поцеловались.

– Потрясающе, – прошептала Лера, обнимая его за шею. – Обожаю.

– Талантливый чёрт был, – улыбнулся Макс.

Девушка улыбнулась, её восхищение сейчас было адресовано не Маяковскому.

– У меня "Двенадцать", Ахматова и Владимир Владимирович, что выбираешь?

Макс с удовольствием бы выбрал стащить с неё футболку и повалить на диван. Но он понимал, что сейчас ей нужно другое, и был не против делать то, что нужно.

– "Двенадцать"

50

. Не помню, про что, помню, что крутое.