Из рода монстров

Часть I. Истории о призраках

Что за дева стучится в ночи?

Голые руки, зрачки же белы,

И так знакомы лица черты —

Невесты, потерянной во мгле пустоты.

Не верь, однако, стенаньям её:

Она незнакомка и гибель несёт.

Глава 1

В конечном итоге обратно домой меня зовёт смерть.

Прислонившись лбом к прохладному стеклу окна кареты, я пытаюсь забыться в этом ощущении вечернего морозца на коже, гладкого, словно нетронутая корка льда на поверхности пруда. Когда в мае я сбежала из Норланд-Хауса, весна ещё только набирала обороты; теперь же, с наступлением осени, в воздухе витает аромат гнилости. Там, под колёсами экипажа, в летнем чернозёме ползают червяки и ждут, когда природа сбросит прошлый сезон, словно змеиную кожу, – тогда для них начнётся пир.

Я путешествую, казалось бы, знакомым маршрутом. Той же самой дорогой я покидала дом – поменялось лишь направление: теперь я двигаюсь в сторону провинции, а не из неё. Однако, когда я смотрю на протянувшийся за окном щербатый пейзаж, земли кажутся мне совершенно чужими: много месяцев назад я специально выбросила из головы любые воспоминания об этом месте, как перчатку, которая стала мне мала.

Да и что там помнить? Ещё неделю назад я считала, что никогда сюда не вернусь.

«Мэррик, папы не стало. Если ты не связана иными социальными обязательствами, заклинаю тебя, возвращайся скорее в Сассекс».

Слова сестры выжжены на обратной стороне моих век, словно клеймо, и причиняют боль каждый раз, когда я моргаю.

Подозрения охватили меня ещё до того, как я прочитала письмо. Лакей Ивсов принёс конверт с печатью Дарлингов – печатью моего Мэнора – два утра назад за завтраком. Я не получала вестей от сестры с момента моего поспешного отбытия из Норланд-Хауса немногим более четырёх месяцев назад. Мой отъезд стал вторым ударом по нашему гордому фамильному древу за довольно короткий срок: всего за три недели до этого карету нашей любимой Леди Артемис Дарлинг нашли перевёрнутой на границе Серых Земель, то, что осталось от неё самой, лежало в нескольких ярдах от экипажа, будто салфетку со стола выбросили. Горе быстро охватило нашу провинцию, хотя эту трагедию нельзя назвать неожиданной. Даже на столь хорошо охраняемой территории, как Сассекс, мы все прекрасно понимали, насколько рискованно было путешествовать вблизи границы. Мы знали, что обитает по ту сторону зажжённых ламп, во мгле: мы все видели кости жертв – обглоданные подчистую осколки, белые и чистые, словно агнцы.

Стоит мне подумать о своей семье, как чувство вины ударяет под дых. Я должна была остаться с сестрой и Отцом после смерти матери, оплакать её. Вместо этого я пробыла с ними меньше месяца, а потом сбежала – быстро и далеко, как кролик, выскакивающий из своей норы.

«Не оставляй меня здесь одну». Слова сестры шёпотом вползают в моё сознание: её мольба тяжёлым шлейфом тащилась за мной каждую милю моего путешествия, пробивала себе путь в толпах на позолоченных вечеринках, которые я посещала в Новом Лондоне. Ещё до маминой смерти мы с Эсси отдалились друг от друга – с возрастом становилось всё труднее отрицать, что, если забыть о кровных узах, мы с сестрой были соперницами. Тем не менее отсутствие близости между нами не уменьшило мук совести, последовавших за отказом. В тот день она попросила меня о помощи, а я не бросила и взгляда в её сторону, когда приказывала своим служанкам грузить последние чемоданы.

Правда заключалась в том, что я просто не могла оставаться в одной с ней провинции, не говоря уже о том, чтобы жить под одной крышей. Только не после того, что поведал мне Отец, – его слова были словно нож у горла, не дающий мне вздохнуть.

По спине пробегает дрожь, когда кучер на козлах направляет лошадей вдоль изгиба дороги и взору открывается береговая линия Сассекса. Купаясь в злобном мандариновом свете заката, острые клыки обрывов впиваются в темнеющее небо, а снизу доносится приглушённый рокот пенящихся волн, лижущих полосу гальки, словно собаки – объедки. Насколько хватает взгляда, по краю обрыва в обе стороны тянется линия чугунных фонарей; свисающие с перекладин огоньки горят ровно и ярко в надвигающихся сумерках.

Дальше простирается туман.

Он уже целиком поглотил пляж и, словно лоза, вьётся вверх по скалам, взбирается на самую верхушку, подобно брызгам океана. Я не вижу ничего, кроме мглистой массы цвета плавящегося свечного воска, что вздымается за пределами фонарей, как скопище угрей. Там, где слабое вечернее солнце касается тумана, он вспыхивает металлическим блеском, словно монетка.

Серые Земли. Так мы зовём придушенные мглой, непригодные для жизни территории на нашем острове, Дыме. Только легионы горящих фонарей, как те, что выстроились передо мной, способны сдержать её наступление. Мои предки выстроили первый барьер почти два столетия назад, и с тех пор они стали нашей главной линией защиты в борьбе с туманом, который в противном случае просочился бы в наши земли как гной из раны.

И принёс бы с собой монстров.

Тревога проступает во мне, будто роса на траве поутру. Когда я была ещё девчонкой, Серые Земли лишь лизали подножия скал в этом регионе. Теперь, несмотря на все усилия моей семьи, мгла затаилась всего в нескольких ярдах от дороги и маячит в поле моего зрения непрошеным гостем. Ещё несколько лет – ещё несколько прорывов, – и нам, скорее всего, придётся наносить на карту совершенно новый маршрут.

Я заставляю себя подумать о чём-то другом. Мы, рождённые намного позже пришествия тумана, привыкли жить как отдыхающие в час низкого прилива. Мы едим и пьём, порой даже смеёмся, но знаем – какие бы барьеры мы ни возводили, однажды вода придёт и смоет нас.