Страница 20 из 73
Сейчас его безупречная внешность и выверенное поведение вызывали во мне ноль симпатии и любования. Только раздражение. Отвращение. Мне было физически противно находиться рядом с ним, дышать одним воздухом. Потому что все это – и цветы, и клятвы, и гнев, и эта неуверенная, жалкая попытка оправдаться – было фальшью. Сплошной, липкой, душной фальшью.
Мне остро, до физической боли, захотелось развернуться и уйти, исчезнуть, провалиться сквозь землю. Я рванулась, попыталась вырвать свои руки из его медвежьих объятий.
— Пусти меня! — крикнула я сквозь слезы.
Даже не заметила, когда они начали течь по щекам.
— Малыш, ну что же ты делаешь? — его голос вдруг стал мягким, успокаивающим. — Ну что ты придумала? Ничего нет и быть не может! Я тебя люблю. Машеньку, Антона.
Именно этот мягкий, вкрадчивый тон, которым он обычно меня успокаивал, сейчас причинял мне нестерпимую боль, бесил до трясучки.
— Уезжай, — прошептала я, с трудом сдерживая рыдания. — Не хочу тебя видеть. Мне нужно… все обдумать.
— Что тут думать?! — он снова начал злиться, дернув меня за руку.
Я вырвалась и, не оборачиваясь, почти бегом направилась к дому. Он попытался последовать за мной, но на крыльце его остановила бабушка. Я слышала обрывки их разговора, приглушенные входной дверью.
— …дай ты ей время… — донесся до меня спокойный голос бабушки.
— Какое еще время?! — в его голосе — злость, отчаяние. — Что за цирк?! Пусть домой возвращаются!
— Ступай с богом.
Хлопнула дверца машины. Он уехал. Я безвольной куклой стекла по стене на пол…
неужели все кончено?