Черная Бетти

Глава 1

Я вздрогнул и проснулся почти в полной темноте, не понимая, где нахожусь. Матрас показался мне непривычно мягким. Я потянулся за часами, но ночного столика рядом не оказалось, и чуть не свалился на пол. Потом вспомнил: в доме было невыносимо душно, а мои ребята, Джезус и Физер, забрали единственный исправный вентилятор к себе в комнату, и когда я проснулся в два часа утра весь мокрый от пота, то решил искать спасения на затянутом сеткой крыльце.

Я сел, пытаясь отогнать от себя кошмар. С тех пор, как погиб Бруно, прошло почти пять лет, но ту кровавую сцену я видел во сне, по крайней мере, раз в месяц, а в последнее время и чаще. Никогда не забуду, как мой лучший друг пригвоздил его к двери мясной лавки.

Я пытался думать о чем-нибудь более приятном. О нашем новом молодом президенте ирландского происхождения и о Мартине Лютере Кинге. О том, как меняется мир и черный в Америке впервые за сотни лет получил возможность стать просто человеком, вне зависимости от цвета кожи. Но этот самый мир почти ежедневно будоражат подземные ядерные взрывы и угроза войны.

На другом конце города умирал мой друг Мартин Смит. Он был для меня главным наставником в жизни. Я понимал, что надо проведать его и попрощаться, но все откладывал и откладывал.

И, ко всему прочему, задул этот горячий сентябрьский ветер, мешающий спать. Жара становилась нестерпимой, вконец изнурив меня.

Я мечтал обрести силы, а обрел лишь уверенность в том, что жизнь обходит меня стороной, оставляя мне и мне подобным либо самим умирать, либо убивать других в темных переулках.

Полоска утренней зари осветила верхушки домов на другой стороне улицы. Возможно, грядущий день окажется для некоторых более благоприятным, но не для всех. Бруно лежал в могиле уже почти пять лет, а Крыса томился за убийство в тюрьме штата в Чино. Я тоже оказался в некоем подобии тюрьмы, заточенный в осознании моей вины, в собственной памяти.

Кто-то окликнул меня:

– Мистер Роулинз?

Моя рука автоматически потянулась к пистолету в ящике ночного столика. Но я находился не у себя в спальне, а сидел в темноте на террасе, совсем голый, не прикрывшись даже простыней. Я схватил керамическую пепельницу, которую смастерил для меня в летнем лагере Джесус.

– Кто это? – спросил я как можно более спокойно. Судя по силуэту, обозначившемуся на дверной сетке, это был мужчина – примерно пяти футов и шести дюймов или шести футов и пяти дюймов. Подняв с пола простыню, я прикрылся спереди.

– Сол Линкс, мистер Роулинз. – Белый человек, подумал я. – С вами можно переговорить?

– О чем? – Я сжал комок засохшей глины с такой силой, что он треснул у меня в руке.

– Знаю, что сейчас очень рано, – продолжал белый человек. – Но мне необходимо поговорить с вами. Вашу фамилию мне назвали вчера вечером, но было уже поздно наведываться к вам. Я решил прийти сюда, чтобы удостовериться в правильности адреса и дождаться на улице утра, но, подойдя к дому, услышал, что вы разговариваете во сне. И тогда окликнул вас.

– В таком случае почему бы вам сейчас не убраться отсюда к черту и не позвонить мне, когда наступит утро? – Моя рука, державшая пепельницу, напряглась до такой степени, что если бы я швырнул ею в нежданного визитера, то она непременно, прорвав сетку, достигла бы цели. Дотронься он до запора на двери, превратился бы в труп.

Но он не стал рисковать.

– А пришел я, чтобы предложить вам работу. Но за нее надо приниматься уже сегодня, прямо с утра. Не могли бы вы включить какой-нибудь свет?

Мне не хотелось показываться ему без одежды. Словно все это происходило во сне и мне угрожала опасность, если кто-нибудь увидит меня в чем мать родила. Я предпочитал оставаться невидимым, хотя давно понял, что негоже прятаться в своем собственном доме, надо смело встречать любого незваного гостя. Я обмотался простыней, как африканец, и подошел к выключателю возле двери, чтобы зажечь лампочку на крыльце. Однако тусклый свет все равно не позволял как следует разглядеть стоявшего на улице мистера Линкса.

– Можно мне войти? – спросил тот.

– Ладно, входите.

Это был невысокий мужчина, единственная достопримечательность которого – огромный бесформенный нос. Если бы вы забыли фамилию этого человека, то достаточно было бы сказать: «Знаете, этакий малый с рубильником». На нем был светло-коричневый хлопчатобумажный костюм со слабо завязанным коричневым галстуком, белая рубашка, подчеркивавшая бледность лица, на голове – коричневая кепка. Зеленые глаза блестели.

Сол Линкс улыбнулся и вздернул голову, но я не пожал протянутую мне руку. Он смотрел на пепельницу.

– Вам это не понадобится. Не порицаю вас за то, что спите не в доме, а на крыльце. В летнее время в Бронксе, в бытность мою ребенком, я больше времени проводил на пожарной лестнице, чем в квартире.

– Какое у вас дело ко мне, приятель? – У меня не хватало терпения слушать его болтовню.

– Я уже сказал. У меня есть для вас работа. Пропала женщина, и мой клиент хочет поскорее ее найти.

Ночная тьма на Женези-авеню постепенно рассеивалась. Уже можно было различить кроны больших деревьев на другой стороне улицы и аккуратные небольшие лужайки моих соседей.

– Не могли бы мы присесть?

– Выкладывайте, что хотите сказать, приятель, а потом убирайтесь. – В доме находились мои дети, и я не хотел, чтобы этот незнакомец здесь рассиживался.

Сол Линкс улыбнулся, и его улыбка была сродни той, которой служащий похоронного бюро одаривает каждого своего клиента-покойника.

– Вы слышали когда-нибудь о женщине по имени Элизабет Иди?

Это имя мрачным отзвуком всплыло в моем сознании. Под стать этой влажной сентябрьской жаре и моим снам.

– Она из Хьюстона, но прожила в Лос-Анджелесе почти двадцать пять лет. Думаю, из вашего прежнего микрорайона. У меня имеется только эта фотография. – Линкс протянул мне старую любительскую поблекшую от времени фотографию. Снимок не портретный, скорее моментальное фото. Молодая женщина на крыльце небольшого дома. В момент съемки она улыбалась, неуклюже облокотившись о дверную притолоку. Высокая, с широкой костью, очень черная, что отчетливо просматривалось даже на блеклой фотографии. Рот полуоткрыт, она словно флиртовала с фотографом. Это создавало впечатление интимности, а такое удается заснять не каждому фотографу-любителю. Однако не было в этой интимности теплоты. Черная Бетти не принадлежала к числу уютных, домашних женщин, она была сродни большой акуле. Она несла гибель мужчинам.