Черная Бетти

Джезус кивал, улыбался, пожимал плечами в ответ на мои вопросы. Он занял первое место в соревнованиях по бегу между школами Гамильтон и Дорси.

До того, как он занялся бегом, у меня было много долгих и напряженных бесед с заместителем директора школы. Другие ребята поднимали его на смех, потому что он молчаливый низкорослый мексиканец. Но, несмотря на свой рост, Джезус не ведал страха, никогда не сдавался, не боялся быть покалеченным, как не боялся вступить в единоборство сразу с несколькими мальчишками.

Его хотели перевести в специальную исправительную среднюю школу, но я запретил. Я бы скорее согласился держать его дома, чем позволил бы превратить его в какого-нибудь малолетнего преступника.

А потом тренер Марк выпустил его однажды на дистанцию в одну милю. И с разговорами о переводе в исправительную школу было покончено. В школе Гамильтон появилась «звезда», и ребятишки оставили его в покое – об этом позаботились.

Он стал моим сыном. Сыном по моему собственному желанию. Да, между нами нет кровного родства. Но он захотел жить со мной, а я пожелал жить с ним. Многие ли отцы и сыновья могут сказать то же самое?

Тем не менее меня уязвило то, что он не стал говорить со мной.

Джезус уже лег в кровать, устал после соревнований на длинной дистанции.

– Физер!

– Что?

Мы с ней сидели на диване в закутке с телевизором, смотрели передачи Доби Гиллис. Ей нравился Мейнард Г. Кребс, а мне нравилось наблюдать за уловками отца-скареды – владельца лавки, который твердо усвоил одну истину: как бы сильно ни желал человек обрести что-то в этом мире, обязательно найдется некто, желающий это у него отнять.

– Почему Джуйс не захотел говорить со мной? – спросил я.

– Папа, он разговаривает с тобой, просто не произносит слова вслух.

– Но почему?

– Потому что.

В это время на сцене появился Мейнард. Кто-то произнес слово «работа», и у него случился приступ истерии. Чтобы спросить ее опять, мне пришлось ждать рекламной заставки.

– Так почему, Физер?

– Что?

– Почему Джуйс не говорит со мной?

– Потому что ему не нравится говорить с тобой, папа, – просто и ясно объяснила она. – Но все в порядке, потому что он тоже любит тебя.

– Мне грустно оттого, что он не хочет ничего сказать мне вслух. – В глубине души я понимал, что не вправе ожидать от моей маленькой дочки рассудительности взрослого человека. Но так хочется, чтобы Джезус говорил со мной. С ним плохо обращались в младенческом возрасте, и мне хотелось, чтобы он забыл об этом, а я, наконец, услышал его голос.

Физер обхватила ручонкой мой большой палец, заставив меня взглянуть на нее.

– Папа, все в порядке. Просто он не может сделать этого сейчас.

С ее уст словно слетели мои собственные слова. Она соскочила на пол и обвила мою шею своими ручонками так, как это обычно делал я, когда она была чем-то расстроена и плакала.

– Пора спать, – объявил я, главным образом, для того, чтобы все помнили о заведенном в доме порядке.

На кофейном столике лежала старая фотография и более поздний снимок, расписание автобусов, испачканный в крови зуб и чек на пять тысяч долларов, выписанный Сарой Кларис Кейн из Беверли-Хиллз. Дата на чеке указывала на то, что он выписан две с половиной недели назад.

Я не обязан что-либо предпринимать. У меня нет ни перед кем никаких обязательств. Меня никто не обвинял ни в каком преступлении.

Вот тут я и вспомнил о Мартине Смите. Его похожую на арахис голову, огромные ручищи с толстыми пальцами. Если бы не Мартин и Оделл, я бы погиб еще ребенком. С грязной холодной улицы они привели меня к себе домой, накормили и обогрели.

Я знал, что должен навестить Мартина до того, как он умрет. Обязан был это сделать.

Поэтому я решил отправиться к Мартину сразу же, как только разберусь с предметами, лежащими на моем столике.