Присяга

Пошло не гладко. В двух адресах хозяйственная просьба была сказана словами о власти: просьбу ускорить отвод земли под училище изложили как «предоставление земским учреждениям права». В третьем, наоборот, требование участия в управлении стояло шестым пунктом после пяти школьных и было написано так скромно, что его легко было не заметить вовсе.

— Такие в какую? — спросил Свешников.

— В обе. Разрежем по пунктам, не по адресам.

К двум часам ночи на ковре лежали две стопки.

В левой было девять адресов — те самые, которых выбрал Победоносцев, и ни одним больше. Тверской лежал сверху.

В правой было пятьдесят один.

Я прошёл вдоль правой стопки от окна к двери. Ни в одном из этих листов не просили ни конституции, ни выборных, ни участия в управлении. В них перечисляли сделанное — школы, больницы, дороги, фельдшеров, — и просили убрать одну пошлину, одну подпись, одну лишнюю инстанцию.

— Пётр Иванович. Сколько человек стоит за левой стопкой?

Он посчитал подписи.

— Двести с чем-то, ваше императорское величество.

— А за правой?

Он подумал дольше.

— Ежели считать тех, кто там служит и работает, — за пятьдесят тысяч. Ежели тех, кого учат и лечат, я и считать не берусь.

Пятьдесят одна папка против девяти. Пятьдесят тысяч человек против двухсот подписей. И речь, готовая ответить двумстам подписям безупречно, а пятидесяти тысячам — никак.

Свешников перевязал стопки бечёвкой и надписал на обёртках: «о власти» и «о хозяйстве». Левую я велел отнести в шкаф, правую оставил у себя на столе, и она пролежала там до семнадцатого.

Вечером, впрочем, я посчитал ещё одно, и это был самый неприятный счёт за всю неделю.

Всё, что я задумал, стоило денег. Беспошлинный провоз пособий — мелочь, её можно дать хоть завтра. Сокращение инстанций при отводе земли — тоже мелочь, тут нужна не казна, а бумага. А вот пособие земствам на школы и врачебную часть, без которого весь мой обмен превращался в пустую любезность, — это были миллионы, и не один.

Денег таких у меня не было.

Витте обещал сто миллионов от казённой продажи питей, но обещал не сегодня: закон вышел прошлым годом, а торговать по-новому начнут опытом, в четырёх губерниях, с нынешнего января. Первые настоящие деньги придут через год, а верные — через три.

То есть у меня на руках был превосходный товар, за который я собирался расплатиться из будущего.

Ровно то самое, за что я в декабре сам же выговаривал Витте.

Я записал и это — второй строкой, ниже первой, и подчеркнул дважды: «Чем платить?»

Ответа у меня не было.

Вечером Свешников принёс папку с адресами обратно.

— Ваше императорское величество, тут на одном помета, я не знал, снимать ли.

— Покажите.

Тамбовский. На поле, против третьего пункта — того самого, о выслушивании сведущих лиц, — карандашом, мелким и очень разборчивым почерком, было написано:

«Оставить без ответа».

Почерк Победоносцева я к тому времени знал: он правил мне бумаги с ноября.

— Пётр Иванович, а на прочих есть пометы?

— На восьми, ваше императорское величество. На тех самых девяти без одного.

— А на девятом?

Свешников перевернул лист.

На тверском, самом смелом из всех, помета была другая, и написана она была не карандашом, а чернилами, и не на поле, а внизу, под подписями:

«Сие прочесть государю целиком».

Я долго на неё смотрел.

Он хотел, чтобы я это прочёл. Он вёз мне извлечение, отговаривал от полных текстов, называл их мечтаниями — и при этом сам, своей рукой, ещё до меня пометил самый дерзкий адрес к прочтению целиком.

Он не боялся, что я прочту. Он боялся, что я прочту не то.

Ему нужно было, чтобы государь увидел своими глазами, куда всё идёт, — и после этого сказал «нет» сам, а не с чужих слов.

Значит, речь, которую он мне везёт семнадцатого, написана человеком, уверенным, что я скажу его словами.

И до семнадцатого оставалось пять дней.