Присяга

Глава 16 Подпись

Тридцать первого декабря мне принесли новогодний пакет.

Это оказалась целая корзина — не папка, а плоская корзина с ручками, какую носят вдвоём, — и в ней лежало двести с лишним представлений: к чинам, к орденам, к арендам, к пенсиям, к перемещениям по службе. Так делалось каждый год: к первому января империя раздавала своим служащим то, что заслужено за прошедший, и раздавалось это разом, одним движением руки.

Чин канцелярии положил корзину на приставной стол и сказал:

— Всё согласовано, ваше императорское величество. По каждому есть представление ведомства и заключение по гражданской части.

— Сколько дней вы это готовили?

— Собирали с сентября.

С сентября. То есть половину этого начали собирать при отце.

Я взял первые двадцать листов и стал читать подряд, и на восьмом понял, что читать бессмысленно: чтобы понять хоть один, надо знать человека, ведомство и то, чем он занимался три года. Ни одного из двухсот я не знал.

— Хорошо. Оставьте.

— Ваше величество, к завтрашнему дню…

— Оставьте до завтра.

Он вышел, и я остался с корзиной.

Внизу, под представлениями, лежала отдельная стопка бумаг «к сведению» — то, что подписи не требует и подаётся для порядка. Я вытащил её просто потому, что она была тоньше.

Сверху лежало варшавское дело.

Я его помнил: оно прошло у меня три недели назад, в первых числах декабря, и прошло почти незаметно на фоне всего остального. Теперь я перечитал его целиком, от начала до конца, и второй раз оно выглядело иначе.

Иосиф Владимирович Гурко, генерал от кавалерии, двенадцатый год командующий войсками Варшавского округа и генерал-губернатор Привислинского края, шестого декабря уволен от должности.

Уволен по собственному прошению, по расстроенному здоровью.

Тем же указом — произведён в генерал-фельдмаршалы, в воздаяние важных заслуг, оказанных престолу и отечеству, особенно в последнюю турецкую войну. Оставлен членом Государственного совета, в звании генерал-адъютанта и по гвардейской кавалерии.

Тринадцатого числа на его место назначен граф Павел Андреевич Шувалов; принимать дела ему в январе.

Я перечитал это дважды и почувствовал нечто вроде досады.

Бумага была превосходная.

Старик уходил не выгнанный, а отпущенный, и уходил с фельдмаршальским жезлом, какого в империи не давали никому уже много лет. Ни обиженного, ни обидевшего. Место освобождено, преемник назван, всё согласовано, все довольны, и любой, кто взялся бы это улучшать, только испортил бы.

Досада была вот от чего: сделано это было без меня.

То есть подпись стояла моя, и я её ставил, и никто меня не обманывал. Мне подали, я прочёл — быстро, между двумя другими делами, — и подписал, потому что возразить было нечего и не на что.

Ровно так же я подписал бы и двести листов из корзины.

Наутро, первого января, я потребовал справку.

Не о людях из корзины — на это ушёл бы месяц, — а об одном: о Варшаве. Что это за должность, чем она ведает, какие там войска, какие деньги, кому подчинена и что там происходит.

Справку составили за день, и была она хорошая: в ней рассказывалось про край, про наместничество, про округ, про то, что генерал-губернатор соединяет в одном лице военную и гражданскую власть, — и всё это я прочёл, ничего не поняв по существу, потому что понимать было нечего: справка объясняла устройство, а не положение.

Тогда я позвал Свешникова.

Он теперь жил при канцелярии, во втором этаже, с женой и двумя дочерьми, и являлся по вызову в четыре минуты — я как-то заметил по часам. Боялся он по-прежнему; входя, останавливался у порога и ждал разрешения подойти, и все две недели, что он у меня служил, я не мог его от этого отучить.

— Пётр Иванович, мне не про людей. Мне про деньги.

Он немедленно перестал бояться. Это работало всякий раз, как ключ: пока речь шла о нём, о службе, о государе — он цепенел; как только речь заходила о числах, перед мною оказывался другой человек.

— Извольте сказать, о каких.

— Варшавское генерал-губернаторство. Сколько оно собирает и сколько тратит. Куда идут деньги. Что там своё, а что казённое.

— К вечеру, ваше императорское величество.

К вечеру он принёс четыре листа.

Из них выходило вот что. Привислинский край даёт казне заметно больше, чем стоит казне сам; там девять губерний, там промышленность, там таможня и там же самая густая на всю империю сеть железных дорог, потому что до границы близко. Управление соединено: тот, кто там сидит, распоряжается и войсками, и податями, и полицией, и школами, и делает это в крае, где половина населения смотрит на нас как на чужих.

— И вот тут, ваше императорское величество, — сказал Свешников, ткнув чернильным пальцем в третий лист, — статья по казённым надобностям, каковая расходуется по усмотрению главного начальника края и отчётом не сопровождается.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Я посидел над этим числом.

Человек, который примет край через две недели, будет распоряжаться этими деньгами по своему усмотрению и не обязан никому объяснять как. И это не злоупотребление: так положено, так было при Гурко, так было и до Гурко, и всякий, кто там сидит, тратит эти деньги на то, на что считает нужным, — на тайную полицию, на школы, на подкуп, на что угодно.

— Пётр Иванович, а как это узнать?

— Никак, ваше императорское величество. Отчёт не положен.

— А если попросить?

Свешников подумал.

— Ежели попросить — дадут, — сказал он осторожно. — Только это будет уже не отчёт, а любезность. Любезность нынче есть, а завтра нет.

Вот тут я и увидел свою настоящую задачу.

Не в том, чтобы переиграть варшавское назначение: оно было правильное, и трогать его значило бы ломать хорошую вещь ради того, чтобы показать, что я тут хозяин. И не в том, чтобы поставить своего человека: своих у меня нет, а поставленный впопыхах свой хуже чужого, который знает дело.

Задача была в том, что подпись моя стоит под всем и не значит ничего.

Двести листов в корзине, варшавский указ, отставка, назначение — всё это готовят месяцами, согласовывают между собою, приносят и кладут передо мной, и я ставлю имя под готовым. И буду ставить ещё двадцать лет, и все двадцать лет всё будет правильно, а через двадцать лет окажется, что империей управляли те, кто составляет бумаги, а я при этом был.

Значит, менять надо не бумагу.

Надо менять то, что происходит до неё.