Присяга

Я не знал, что продовольственные ссуды делятся на три разряда и для каждого действует свой порядок отсрочки. Маленький чиновник в потёртом вицмундире знал это прекрасно — двадцать лет только ими и занимался. Ошибку в высочайшем повелении он увидел сразу, но указать на неё государю не посмел. Поэтому отправил запрос в надлежащий департамент и стал ждать.

И покуда он ждёт, соблюдая всё, что предписано, в Бузулукском уезде описывают и назначают к торгам лошадей.

— Никанор Ильич.

Бельский молчал дольше всех — не оттого, что подбирал слова, а оттого, что взвешивал, стоит ли их говорить.

— Мне добавить нечего, ваше величество, — сказал он наконец. — Пётр Львович доложил точно. Аверкий Гаврилович поступил по правилу. Я подписал бы то же самое.

— То есть все правы.

— Все правы, ваше величество.

— И моё повеление не исполнено.

— И повеление вашего величества не исполнено.

Он сказал это ровно и спокойно, и в этом спокойствии не было ни дерзости, ни оправдания.

— Как это может быть?

— Так и может. — Он поднял тяжёлые веки. — Дозволено будет сказать прямо?

— Дозволено.

— Порядок требует, чтобы всякая бумага шла по принадлежности. Если принадлежность неясна, никто не подпишет её без разъяснения: ошибись он — с него же и взыщут. Поэтому бумага лежит, пока не станет ненужной. Каждый исполнил своё, а брать на себя чужое не обязан. Ваш родитель это знал.

— И что делал?

— Ничего, ваше величество. Полагал, что перемены обойдутся дороже.

Это было хуже саботажа: саботажника можно найти, а здесь виновных не было. Один безукоризненно вёл журналы, другой обнаружил мою ошибку, третий сказал неприятную правду. Замени я их самыми преданными людьми, через месяц те поступили бы точно так же — и были бы совершенно правы.

Дело было не в них.

Я встал и прошёл к окну. Потом вернулся.

— Аверкий Гаврилович. Вы усмотрели в моей бумаге ошибку и не посмели о ней доложить. Отчего?

— Не по чину, ваше величество.

— Значит, по чину было дать продать лошадей, а сказать мне, что я ошибся, — не по чину.

Мышецкий молчал. Палец с чернильным пятном он прижал к шву так, что побелел ноготь.

— С завтрашнего дня будет по чину.

Он поднял голову, и на лице у него было написано, что он ослышался.

— Вы переходите в мою канцелярию. С первого января, жалованье прежнее, чин остаётся ваш. Всякое моё распоряжение до отправки читаете первым. Нашли невозможное — пишете прямо мне, на одну страницу, минуя отделение и департамент.

Тишина в кабинете сделалась другого качества.

Кондырев глядел в стену над моей головой, как глядят на смотру. Бельский поднял тяжёлые веки и стал разглядывать столоначальника — так разглядывают предмет, которого вчера в комнате не было.

— Ваше величество, — выговорил Мышецкий, — я двадцать один год при столе.

— Оттого и беру. Вы единственный в этой комнате, кто прочёл мою бумагу как исполнитель, а не как верноподданный. И всё, что вы за это получили, — три недели ожидания в столе и одиннадцать лошадей под описью.

— Я не смею спросить…

— Спрашивайте.

— Ежели невозможное окажется в бумаге, которую ваше величество писали своею рукой?

— Своею рукой я её и писал. Ту самую.

Он посмотрел на меня, и за весь этот час это был единственный раз, когда он не боялся.

Я сел и придвинул бумагу.

— Записывайте. Отныне и впредь.

Секретарь взялся за перо.

— Первое. Всякое высочайшее повеление имеет срок исполнения. Нет срока — ставится сорок дней со дня подписания. Второе. Всякое повеление имеет одно имя: лицо, отвечающее за исполнение лично, а не установление. Имя вносится в тетрадь при получении. Третье. Запрос разъяснения не останавливает течение срока. Пока разъяснение идёт, исполняется в той части, которая сомнения не вызывает.

Я поднял голову.

— Четвёртое, и оно главное. О всяком затруднении, делающем исполнение невозможным, докладывается мне напрямую, письмом на одну страницу, в трёхдневный срок, кем угодно, какого бы чина он ни был. Не через отделение и департамент. Мне.

Кондырев шевельнулся:

— Ваше величество, Аверкий Гаврилович отныне при вашей канцелярии, это дело особое. Но столоначальник в губернии права обращаться к государю не имеет.

— Имеет с сегодняшнего дня. Пункт пятый: за такой доклад никто не может быть ни наказан, ни перемещён по службе. За молчание — может.

Я протянул лист Мышецкому.

— Начинайте службу. Получите эти пять пунктов как новое повеление и найдите в них препятствие.

— Ваше величество, они совершенно ясны.

— Предыдущее тоже было ясно мне. Ищите.

Он взял лист, отошёл к краю стола и прочёл сначала как подданный — почтительно, соглашаясь с каждой строкой. Потом заставил себя прочесть иначе. Палец с чернильным пятном остановился на первом пункте.

— Сорок дней считать календарными или присутственными?

Я посмотрел на Бельского.

— Вот вам первая лошадь.

Уже первый срок потребовал поправки. Календарные сорок дней могли закончиться в праздник, присутственные — растянуться почти на два месяца. Решили считать календарные: если последний день неприсутственный, докладывать в ближайший рабочий, неотложные меры принимать сразу.

Кондырев указал на другую прореху: одно повеление может затронуть несколько ведомств. Один исполнитель не властен над чужими чиновниками, трое отвечают каждый за своё — и никто за целое. Назначили одного главного и обязали его в трёхдневный срок сообщать, каких полномочий недостаёт.

— Прямой доклад вашему величеству скоро станет способом обходить начальство, — сказал Бельский. — Через месяц вы получите тысячу страниц о переставленных столах и личных обидах.

Поэтому ограничили форму: одна страница с номером повеления, сроком, точным препятствием и решением, которое требуется от государя. Всё постороннее возвращалось обычным путём.

Последним заговорил Мышецкий:

— Жалобщика не обязательно переводить. Его просто не представят к следующему чину или отдадут ему худшие дела.

— Тогда все перемещения и отказы в представлении в течение полугода объяснять письменно и хранить рядом с докладом.

— Это его не защитит.

— Нет. Но обидчику придётся оставить подпись.

К полудню пять коротких пунктов заняли две страницы. Красоты в них не осталось, зато они уже учитывали праздники, враждующие ведомства и людей, способных мстить, не нарушая правил.