Присяга

Я не ответил. Вся моя сегодняшняя победа держалась на слове «с нею», но у этого слова не было срока. Если оставить так навсегда, Аликс станет приложением к материнской власти. Если разделить дела, придётся решить, какие именно учреждения и люди отходят к молодой императрице, а значит, вслух отнять их у вдовствующей. Если дать обеим одинаковую подпись, каждая спорная бумага превратится в выбор стороны.

Пока я молчал, она сама предложила:

— Первые три месяца я читаю всё. Решает мама, если дело началось до свадьбы. Я решаю, если оно началось после. Если мы не согласны — не подписывает никто, пока ты не прочтёшь. Это будет слишком медленно?

— Будет.

— Но честно?

— Будет видно, кто решил.

— Мне пока этого достаточно.

Она произнесла это спокойно, и я вдруг понял, что всё время защищал её как слабую, а она просит не защиты. Она просит границу ответственности, потому что уже видит то, чего не увидел я: признание при дворе без области, где твоё «да» действительно означает «да», — это новая разновидность одиночества, только теперь вокруг стоят ближе.

Я достал карточку из кармана и на обороте записал её три пункта. Аликс прочитала через плечо, поправила «три месяца» на «до первого марта» и поставила рядом маленькую букву «А».

— Не подпись, — сказала она. — Чтобы ты не выдал это завтра за готовое распоряжение.

Первый урок власти она получила в день свадьбы и немедленно применила его ко мне.

Уже уходя, она сказала мне вполголоса, по-английски:

— Они стали ближе на два шага. Ровно на два.

— Заметила?

— Я весь вечер только на это и смотрела. — Она смотрела прямо перед собой, на дверь. — Ники, сегодня они отступили, потому что ты приказал. Но это ещё не значит, что они меня приняли. До этого мне придётся дойти самой — и, боюсь, не скоро.

Мать пришла ко мне в первом часу ночи, когда я уже отпустил всех.

Она была в чёрном — свой день рождения она не отмечала, — и села не в кресло для посетителей, а сбоку от стола, как садятся дома.

— Хорошо сделано, — сказала она. — Я не ждала.

— Спасибо.

— Не благодари меня, Ники. — Она сложила руки на коленях. — Завтра в каждой гостиной скажут, что сделано ловко, и я говорю тебе это первой, чтобы ты услышал раньше от меня. А я хочу, чтобы ты нынче же подумал, чего это тебе стоило. Мне кажется, сегодня ты об этом не подумал.

Я молчал.

— Три недели назад мы с тобой уговорились, — сказала она. — Ты сказал, что тебе нужна моя рука в делах двора, а я сказала, чего мне нужно. Ты помнишь, чего мне было нужно?

— Помню.

— Скажи вслух.

— Ведомство учреждений императрицы Марии, — сказал я. — Попечительства. Красный Крест. Это было твоё и остаётся твоим.

— Это было моё четырнадцать лет, — сказала она без всякого выражения. — Я знаю там каждого попечителя по имени и каждую сироту по счёту. И сегодня, в моей комнате, при моих людях, ты объявил, что подпись под этими бумагами будет её. Ты не спросил меня. Ты даже не предупредил меня за полчаса, а тебе было довольно кивнуть мне через залу, и я бы поняла.

— Мне надо было сделать это немедленно, — сказал я. — Через сутки было бы поздно.

— Я не спорю, что немедленно. — Она подняла глаза. — Я спрашиваю, отчего немедленно и без меня. Ты мог сказать: «с её величеством и с матушкой». Одно лишнее слово, Ники. От этого твоя жена не получила бы меньше, а я не сидела бы сейчас здесь.

Я открыл было рот и закрыл.

Она была права.

— Ты сегодня научился очень нехорошей вещи, — сказала она, вставая. — Ты понял, что можешь одним словом переменить положение человека при дворе. Это правда, ты можешь. Твой отец за тринадцать лет сделал так дважды и оба раза жалел.

— Я не жалею.

— Пока не о чем. — Она пошла к двери и у двери остановилась. — Я тебе не мешаю и мешать не стану, я слишком хорошо помню, каково это, когда мешают. Но раз мы теперь считаем, посчитаем и мне. Я хочу знать одно, и ответь мне не сейчас, а когда подумаешь.

Она обернулась.

— Ты отдал ей моё место потому, что тебе нужна была сегодня победа в зале, — или потому, что моё место тебе с самого начала было нужнее, чем я?

Дверь закрылась.

На столе осталась карточка рассадки сегодняшнего приёма. Имя Александры было вписано рядом с моим красными чернилами; имя матери стояло в старой колонке, среди вдовствующих особ, куда его перенесли по церемониалу после смерти отца. Я сам не видел этой карточки до приёма и не спросил, кто что потеряет от одного моего слова.

Я перевернул карточку и написал: «Её величество вдовствующая императрица. Завтра, десять часов. Без доклада и без бумаг».

Потом вызвал дежурного.

— Передайте лично. Ответа не ждать.

Карточку унесли той же дверью. Впервые с двадцатого октября мой следующий ход предназначался не противнику и не ведомству, а человеку, которого я не заметил рядом с собой.

Через двадцать минут дежурный вернулся. На обороте под моей строкой стояло два слова материнским почерком: «В половине десятого».

Она не согласилась на назначенный мной час и не отказалась прийти. Отняла у меня полчаса — ровно столько, чтобы напомнить: условия между нами всё ещё существуют и время встречи мы определяем не только моей волей.

Первым делом на завтра стоял доклад министра двора. Я перечеркнул время и перенёс его на одиннадцать. Потом написал Оболенскому: ни одной бумаги к разговору с матерью не готовить; карточку рассадки положить на стол как есть.

Утром между нами будет лежать не спор о ведомстве и не чужое назначение, а лист, на котором я одной красной строкой передвинул её место, не посмотрев в старую колонку. Исправить колонку было легко. Труднее предстояло объяснить, почему я заметил мать только после того, как она закрыла дверь.