Присяга

С проверкой было покончено. Оставалась моя просьба о речи — и причина, которой я ему не назвал.

Я не знал, что он напишет. Не помнил ни единой строки из того, что произнёс в январе настоящий Николай. Знал только одно: говорить придётся мне, а весь двор, вся родня и все министры непременно захотят вложить мне в рот свои слова.

Так пусть это будут слова человека, которого я вижу насквозь, а не тех, кого я вижу впервые. И пусть они лягут ко мне на стол в декабре, а не за час до выхода.

Что я стану делать с этим текстом, я тогда ещё не решил, да и решать было рано: до января оставалось два с половиной месяца, за которые в этом доме могло перемениться решительно всё, включая меня самого. Я просто забирал себе время и возможность прочесть заранее то, что двор намерен вложить мне в рот, — а всё, что можно прочесть заранее, перестаёт быть неожиданностью, даже если ты не знаешь, как с ним поступишь.

Была и вторая причина, менее почтенная и оттого более верная.

Человек, которого попросили о работе, редко воюет с тем, кто просил. Победоносцев, взявшийся писать мне речь, на два месяца сделается человеком, у которого есть при мне дело, — а покуда у него есть дело, он не станет искать себе другого места в этом доме.

— Хорошо, — сказал он. — Я напишу.

Он поднялся, и я поднялся вместе с ним.

— Государь, — сказал он уже у двери, — ещё одно, и позвольте мне быть неделикатным. Ваша матушка вправе видеть эту бумагу прежде вас?

Я остановился.

— Отчего вы спрашиваете?

— Оттого, что она уже дала мне понять, что по делам двора и фамилии желает быть осведомлена первой. — Он произнёс это спокойно, без всякой задней мысли. — Речь государя к сословиям касается не двора, а страны, и я счёл бы правильным писать её для вас одного. Но государыне-матери вы, как я слышал, доверили дела семьи, и мне не хотелось бы оказаться между вами.

Он наклонил голову и вышел.

Пять дней назад я купил себе союзника за право первого чтения. Я думал тогда, что плачу за одну ночь, за одно слово перед двором и за спокойствие в семье, и цена показалась мне дешёвой — так дёшева всякая цена, которую платят обещанием, а не деньгами.

Оказалось, я заплатил не только этим. Я никого не уполномочивал и ни одной бумаги на этот счёт не подписывал. Я сказал одну фразу ночью, в комнате, где нас было двое и где никто не вёл записи.

Она разошлась по дому быстрее, чем известие о моём распоряжении по телеграммам, — и разошлась не как слух, а как порядок, которому теперь будут следовать люди, вовсе не обязанные ни мне, ни ей.

Всякое слово, сказанное здесь государем наедине, через сутки становится правилом для тех, кто при разговоре не был.

Впредь надо думать не о том, что я говорю, а о том, как это перескажут.

А поздно вечером мне подали представление о назначении смотрителя дворцовых зданий — бумагу пустячную, из тех, что подписывают не читая.

На поле, слева, карандашом было отмечено: «сообразно с прежним». Почерк я узнал сразу.

Я спросил, когда бумага пришла.

Оказалось, она пришла ко мне не первой. Из хозяйственной части её отнесли сперва в Аничков, там подержали два часа, поставили эту помету и отправили дальше — и отнёс её тот же чиновник, что носит мне все прочие, и понёс он её туда не по приказу, а потому, что так теперь заведено.

Отменить это одним словом было нельзя: пришлось бы объяснять, чего именно я не обещал. Я подписал представление и дёрнул шнур звонка.

Оболенский явился с сонным лицом и чистой папкой под мышкой.

— С завтрашнего дня на первом листе всякой бумаги отмечать весь её путь: час поступления, каждую комнату, час выхода и фамилию принявшего.

— По всем бумагам, ваше величество?

— По всем.

Он помедлил.

— Посещение Аничкова дворца также отмечать?

— Особенно Аничкова.

На подписанном представлении уже стояла карандашная помета матери. Оболенский поставил под нею время — «два часа пополудни» — и впервые превратил чужой ключ от моей двери в след, который нельзя спрятать.