Водяной

Глава 4. Подпись в бланке

Пока эти неопределённые мысли крутились в голове, я пошёл. Просто пошёл вперёд, по главной (судя по ширине) и, что приятно, асфальтированной улице.

Дыхание осени чувствовалось, но трава здесь росла буйная, высокая, по пояс. За низкими заборами виднелись палисадники, где догорали последние розы и гордо качали оранжевыми головами бархатцы. В таком буйстве сельской жизни, в этом зелёном океане, легко затеряться. Или, наоборот, стать особенно заметным. Тут уж как повезёт.

Но вот то, что посёлок переживал не лучшие времена, это факт. Часть домов были пусты, брошены, а их дворы заросли сорняком, плющом.

На бетонном фундаменте, оставшемся от сгоревшего или снесённого киоска, с еле различимой надписью «Жара» на боку, сидел мужичок. Потрёпанный, как старый учебник, в выцветшей майке-алкоголичке и трениках с вытянутыми коленями. Он лениво щёлкал семечки, но глаза у него были живые, проницательные и чуть насмешливые. Увидев меня, он прекратил свое занятие и махнул рукой:

— Эй, малой, сигареты не найдётся?

Его голос был хриплым, прокуренным. Я остановился:

— Не курю.

Он сплюнул шелуху себе под ноги и прищурился:

— А если найду?

Стандартное приветствие чужака в мире, где чужаков не любят. Проверка на вшивость. Можно было промолчать, можно было огрызнуться или сбежать. Я выбрал четвёртый вариант.

— Ну поищи, если здоровьем не обижен, — ответил я беззлобно, с лёгкой усмешкой. Надо сказать, что после некоторой проверки своего тела, вроде возможности отжаться сотню раз, я был вполне уверен в себе.

Мужичок оценил ответ. В глазах мелькнуло что-то вроде одобрения. Я ему не угрожал, но на агрессию ответил бы резко.

— Резкий, — констатировал он и снова закинул в рот щепотку семечек. — Куда идёшь, малой?

— Туда, а что? — я неопределённо махнул рукой вперёд, по ходу улицы.

Он хмыкнул:

— «Туда» — это понятие растяжимое. Там, куда ты идёшь, из приличных мест только почта да сельсовет. Семёныч вроде бы на охоте, ведь бахает с полей изредка… выходит, на почту, что ли?

Я на мгновение замешкался. Логично… Его логика была безупречна. Выходит так, что я направлялся на почту, хотя и не знал этого.

— Ну… Да, на почту, а что?

— Да что ты «чтокаешь» всё время? Чтокальщик! — он поморщился, будто от зубной боли. — Раз уж всё равно туда идёшь, сделай доброе дело. Отвези велосипед почтальонше, бабе Маше. Колесо ей вчера починил, а тащить самому лень.

Мужичок кивнул в сторону. У стены бывшего киоска стояла легенда советского велопрома, мечта любого мальчишки из семидесятых — велосипед «Урал». Зелёный, с высокой рамой, потёртым кожаным седлом и большой корзиной на руле. Велосипед был старым, но выглядел крепким и вполне «на ходу».

Звучало это несколько дико. Но в этом абсурде была своя, железная логика. Почему бы, внезапно и не помочь? М?

И я согласился. Сам не зная, почему. Может, потому что это было первое конкретное действие за весь день. А может, потому что дух воды ищет течение?

— Давай, — кивнул я.

Мужичок удовлетворённо хмыкнул, поднялся и подкатил ко мне велосипед.

— Кати себе прямо, никуда не сворачивай. Небось, почту ни с чем другим не спутаешь? Ты ж не с Ямайки нам прибыл? — он взглядом показал на мои дреды. — Всё, ехай. Скажешь, от Михалыча.

Я взялся за тёплые, резиновые ручки руля. Тяжёлый. Надёжный. Цепь чуть скрипнула, когда я качнул педаль.

— Я покатил. Хорошего дня, Михалыч, — сказал я.

— Давай-давай, чтокальщик, — отмахнулся он и снова уселся на свой бетонный трон.

И я заскрипел навстречу своей судьбе.

Я крутил педали, и старенький «Урал» послушно катил вперёд. Новое тело радовалось движению. Мышцы работали слаженно, лёгкие жадно глотали влажный, пахнущий прелой листвой и дымом из печных труб, воздух.

Приятное ощущение забытой свободы.

Вот только пейзаж свободой и процветанием не дышал. Поселок Колдухин. Даже название какое-то странное, словно придуманное не слишком трезвым председателем сельсовета. Деревня явно умирала. Не стремительно, не в агонии, а медленно, тихо и как-то по-будничному. Покосившиеся заборы, заколоченные окна, проржавевшие остовы «Москвичей» и «Жигулей» в заросших бурьяном дворах. Многие дома брошены, а те, которые были жилыми, смотрели на мир устало, облупившейся краской и подслеповатыми немытыми стеклами.

Несмотря на окружающую красоту (холмы, перелески, темнеющую полоску реки в низине), место производило гнетущее, депрессивное впечатление. Здесь будто остановилось время, присело на завалинку, закурило и решило дальше не идти.

Как и обещал тот мужичок, в дальнем конце прямой как струна улицы показалось приземистое кирпичное здание. Почта.

Пока я катил к почте, тишину разорвали два сухих, коротких выстрела. Где-то в стороне, не соседней улице или даже за полем. Я пожал плечами. Охотники, наверное. Или просто местный колорит. Может, у них так принято среди дня веселиться.

У обочины росла старая, раскидистая липа. Что-то заставило меня остановиться. Я соскочил с велосипеда, прислонил его к стволу и коснулся коры. И тут же отдёрнул руку, словно обжёгшись. Дерево стонало. Не вслух, конечно. Оно кричало от боли на том языке, который понимают только двоедушники, причём те, которые связаны с природой.

Его корни пили слегка отравленную, мёртвую воду и росли из земли, которая была больной и несчастной. Его соки были горькими от тоски. Болело дерево, болела земля под ним, болели люди, которые здесь жили.

Это место болело. А те, кто не хотел болеть — бежали. Я видел это по пустым глазницам окон, из которых давно утекла жизнь.

Я приподнял велосипед и покатил его к почте, до которой осталось недалеко.

На обитой жестью двери почты висел отпечатанный на принтере и вложенный в пожелтевший файл листок: «Требуется почтальон».

Рядом с почтой, почти вплотную, стояло большое, уродливое здание из серого кирпича с грязными, замутнёнными временем окнами. На нём висела выгоревшая до полной нечитаемости табличка, где угадывалось слово «Склад». Огромный амбарный замок на воротах проржавел настолько, что казался единым целым с петлями. Склад этот заперли, наверное, ещё при Ельцине и с тех пор не открывали.

Между Почтой и этим складом стоял, как памятник пыльному прошлому, УАЗ «буханка». Почтовая машина, когда-то синяя, но теперь серая от пыли и выцветшей краски, стояла на спущенных колесах и смотрела на мир выбитыми фарами.