Просто ещё один летний враг

Он кивает. Тёмные волосы отросли, завитки выглядят мягкими, так и хочется к ним прикоснуться. Я изучаю линию его красивого лица, замечая нотки грусти в опущенных глазах.

— Они не рассказывали тебе обо мне?

Я качаю головой.

— Я не спрашивала.

Он усмехается.

— Наверное, они знали, что тебе на самом деле глубоко насрать.

Чувство вины уколом пронзает желудок. Он не ошибается, но теперь, когда их нет и остались только мы, я не могу не задаваться вопросом — может, мне следовало зарыть топор войны, чтобы мама могла видеть меня каждое Рождество, а не только половину из них?

— Просто... Я имею в виду, ты же ненавидел меня. Ты издевался надо мной. Зачем бы мне узнавать новости о таком человеке?

— Я был незрелым. Не знал, как справляться — не знал, как принять то, что ты находишься тут, — отвечает он, изучая песок несколько секунд.

Я опрокидываю бокал с «Мимозой», делая глоток, после чего разворачиваюсь, чтобы направиться к дому.

— Я тоже была в бешенстве из-за переезда сюда, из-за того, что мне пришлось оставить свою жизнь позади. Ты ведёшь себя так, будто у меня был выбор.

— Не было. Знаю.

Я вскидываю руки вверх.

— Тогда какое у тебя оправдание? Ты сделал мою жизнь невыносимой в старшей школе. После выпускного никто не хотел со мной встречаться. На меня повесили ярлык изгоя из-за тебя и Аурелии. Ты относился ко мне как к прокажённой, а в школе тебя все боялись.

— Никто над тобой не издевался. Никто не обзывал тебя и никогда не поднимал на тебя руку. Я лично за этим следил.

Я застываю как вкопанная, хлопая глазами и глядя на него. Он прав, меня действительно никто особо не трогал, что задевало почти так же сильно, как и его активная ненависть. Завести друзей было невозможно. Некоторые девчонки относились ко мне хорошо, например, Миа, Джунипер и Джози, но они уже были сплочённой компанией подруг, когда я сюда переехала. Я была застенчивой, а после выпускного и вовсе замкнулась в себе.

— Ну, всё равно, было так одиноко.

Я продолжаю идти.

Он подстраивается под мой шаг. Следующие несколько минут мы проводим в молчании, слушая шум волн и шелест пальм.

Как только дом оказывается в поле зрения, он прочищает горло.

— Насчёт сегодняшнего утра, я...

Я прерываю его, хватая за руку, чтобы остановить. Она тёплая под моими пальцами, и я не отпускаю, когда смотрю ему прямо в глаза.

— Не хочу говорить об этом. Просто не прикасайся ко мне больше, и мы сможем попытаться сделать вид, будто у нас не самые ебанутые отношения на планете. Наши родители мертвы, но это не значит, что мы должны перестать жить. Мне нужно, чтобы ты побыл просто мало-мальски нормальным человеком в течение этого одного дня. Только один день. Не дразни меня и не играй в свои дурацкие игры, не трахай мне мозг, не делай двусмысленных намёков и не говори мне, что мой бывший муж изменял мне потому, что я недостаточно сексуальна или потому, что я, должно быть, скучна в постели. Если бы ты мог сделать это моим единственным подарком на день рождения, я была бы бесконечно благодарна.

Его челюсть сжимается. Он тянется рукой, чтобы потереть трёхдневную щетину на челюсти — так чертовски сексуально, когда он не бреется пару дней. В янтарных глазах вспыхивает что-то похожее на злость или раздражение, прежде чем он наконец кивает.

— Хорошо, Кексик, только на сегодня.

Я закатываю глаза, наконец отпуская его, и продолжаю идти.

— И если ты чувствуешь себя суперщедрым, ты мог бы хоть раз назвать меня моим настоящим именем или, по крайней мере, назвать истинную причину, по которой ты зовёшь меня «Кексиком» уже тринадцать лет.

Он тихо посмеивается позади, заставляя дрожь пробежать по позвоночнику от этого хриплого звука.

— А как ты сама думаешь, почему я тебя так зову?

Я бросаю на него раздражённый взгляд.

— Не хочу говорить, но знаю, что это нечто малоприятное. Мы договорились о перемирии.

Он кивает.

— Твоя правда. Так что, полагаю, нам придётся поговорить об этом в другой день.

«Я так и знала, что это нечто малоприятное».