Страница 15 из 115
— Рассматривается дело по иску Екатерины Павловны Терешковой к Трофиму Петровичу Терешкову. Истец утверждает, что ответчик незаконно изгнал её из дома на мороз по ложному обвинению, лишил возможности забрать личные вещи, а также средств к существованию. Истец требует компенсации, возвращения имущества и раздела имущества в рамках законного брака.
В зале загудели. Я снова почувствовала, как на меня накатывает волна взглядов.
А потом поднялся адвокат Трофима Петровича. Мужчина в дорогом сюртуке, с гладким лицом и холодными глазами. Он заговорил весьма красноречиво, громко и уверенно.
Говорил о том, что жена обязана хранить честь. Говорил о позоре и о том, что Екатерина Павловна предала своего супруга, чем и заслужила подобное к себе отношение. Всякий муж вправе пресечь бесчестие, ведь измена — тяжкий грех. Он приводил примеры разных падших женщин, имён которых я не знала, говоря о том, что каждая из них закончила очень плохо, и справедливость всегда была на стороне обманутых мужей.
Когда же Геннадий Филимонович возразил и потребовал привести факты измены, адвокат пафосно заявил:
— Было множество свидетелей, которые видели Екатерину Павловну вместе с конюхом. Их доверительные отношения были налицо. Они слишком вольно разговаривали друг с другом, смеялись, флиртовали. Этого достаточно, чтобы факт измены был доказан!
И хотя последнее утверждение было абсурдно, зрители всё равно охали и качали головами. Почти все смотрели на меня с осуждением. Я чувствовала, как градус напряжения растёт.
Хотелось встать и закричать, что это абсолютная ложь, и что смеяться с кем-то — не измена. Что за бредовые разговоры? Но я сдерживалась, как и просил Геннадий Филимонович.
Когда адвокат закончил, в зале осталось дикое напряжение. Трофим Петрович злорадно улыбался, раздувая ноздри и косясь на меня с презрением. Он был уверен, что прямо сейчас уже раздавил меня.
Поднялся мой защитник.
Он не говорил громко и пафосно, как адвокат. Не размахивал руками, но вещал чётко и по делу. И от этого его слова звучали ещё сильнее.
Начал с того, что обвинение в измене не подтверждено ничем, кроме слухов. Потребовал назвать свидетелей, которые видели именно прелюбодеяние. Утверждал, что даже если муж подозревает жену, даже если у него есть какие-то доказательства, он не имеет права наказывать супругу самовольно. Это должно быть сделано по порядку, через суд. Лишить, к примеру, имущества, приданного, фамилии — можно только законным путём.
Изгнание женщины, в любом случае, на мороз, без вещей и средств к существованию — прямая угроза жизни. Жену нельзя лишить личного имущества без решения суда!
— Суд вызывает истицу для объяснений, — прозвучало со стороны судьи.
Я встала. Ноги подрагивали, но шла я ровно. Ощущала на себе десятки взглядов, слышала шорохи, шёпот, чувствовала каждой клеткой тела ненависть Трофима Петровича. Покосилась на присяжных, которые пытались сохранять нейтральные выражения на лицах, но тоже были людьми и, похоже, пока что не на моей стороне.
Я остановилась там, где нужно, и заговорила.
Сперва шло тяжело. Мне казалось, что голос подрагивает. Но потом будто второе дыхание открылось, будто какое-то озарение сошло на меня, и я заговорила так, как не говорила раньше никогда.
Рассказала, что меня вытолкнули на мороз, когда было ужасно холодно, и зуб на зуб не попадал. Не было ни денег, ни тёплой одежды, ни крыши над головой — и только смерть ждала меня за следующим поворотом. Лишили украшений, оставшихся от матери, платьев, не позволили взять ничего, что мне принадлежит.
Я бы умерла, и эта смерть вполне устроила бы моего мужа.
Пока я говорила, начали всплывать воспоминания. Не мои — прежней хозяйки тела. Я видела, как она сидит в комнате, шьёт, а он кричит на неё за дверью, обзывает всякими словами. Вспомнила, как он оскорблял её при прислуге. А ещё ощутила ужасный страх: боязнь даже из комнаты выйти, чтобы не нарваться на безумного Трофима Петровича. Он запрещал улыбаться, запрещал разговаривать, держал в доме как бесправную вещь.
Вспомнила холод. Не на улице — внутри дома, внутри брака. Вспомнила унижение, которому он подвергал меня много-много раз. И это придало особенную силу моей речи. Я говорила, приводила эти яркие примеры бесчеловечного отношения.
Добавила, что, если женщина смеётся, это не значит, что она грешит. Если женщина разговаривает с кем-то и приветлива, это не значит, что она изменяет!
— Меня обвинили без доказательств, — наконец произнесла я. — Наказали без суда! Я не прошу милости, я требую справедливости закона!!! Если в нашем княжестве существует суд, если наши присяжные честно ходят перед Богом и если у каждого из находящихся здесь есть совесть, то они обязаны защитить слабого от нападок сильного. Иначе зачем мы вообще живём?
В зале стало тихо.
Я увидела: присяжные были потрясены. Зрители перестали шептаться и смотрели на меня с каким-то особенным выражением. Судья задумчиво крутил в руках перо, адвокат Трофима Петровича недовольно поджимал губы, а сам муж впервые за всё время перестал улыбаться. Лицо его подёргивалось, как от нервного тика. Дышал он тяжело, даже посвистывал. Пальцы, прежде самоуверенно сжатые в замок, опустились вдоль тела.
Судья задал мне несколько коротких вопросов, уточнил то, что уже звучало.
Потом вызвали мужа. Он выкрикивал что-то бессвязное, всячески поносил меня злыми словами. Был в ярости. Это стало его самой большой ошибкой. Наконец судья не выдержал и попросил его вернуться на место.
Но Трофим Петрович не захотел. Он был слишком горд, чтобы слушаться даже представителей закона. В итоге его подхватили под руки и вывели из зала суда. Это было феерично.
Присяжные поспешно удалились, но ненадолго. Вернулись очень скоро и расселись по своим местам.
Судья поднялся на ноги, все последовали его примеру. Он начал говорить. Речь была официальной, строгой.
Объявил, что обвинение в прелюбодеянии не доказано. Изгнание супруги без решения суда и без возможности забрать личные вещи признано незаконным. Истице, то есть мне, подлежит возвращение личного имущества. Также ответчик обязан выплатить некую компенсацию единоразово. Раздел имущества будет рассмотрен отдельно, по дополнительному прошению.
Я слушала, затаив дыхание. Боже, неужели получилось? Победа?
Повернулась к Геннадию Филимоновичу и увидела, как тот расплывается в улыбке. Улыбке уставшей, крайне напряжённой, но счастливой.
Мы справились. Это чудо. Слава Богу!
***