Страница 19 из 38
Рискнул. Отнес анкету „со всей правдой“ — смотрю, что будет.
„Зайди, — говорят, — завтра“.
А завтра такой ответ: места все заняты. Раньше, значит, были, а больше нет. Это мне говорит один парень из отдела кадров. Над его столом привинчена табличка: „Старший инспектор“. И он все время этой табличкой любуется, а на меня даже не смотрит. Дураку ясно, что места есть, да только не для меня.
„Вот, — говорю дома, — что значит правда“.
Дядя как стукнет по столу. „Много ты, — говорит, — понимаешь, люди за правду на смерть шли, ясно?“
И утром пошел в райком партии. Все уладилось. Нет, оказывается, такого закона, чтобы судимым не давали работу. А инспектора того скоро сняли. Не знаю за что, но сняли. Поставили меня учеником слесаря. Не буду рассказывать, что за работа. Сами, наверно, знаете. Трудно было, но интересно. Я все смотрел, не косится ли кто. Да нет, никто и внимания не обращал.
Мне подумалось сначала, что просто никто про меня ничего не знает, но однажды подходит мастер и говорит: „Кончай бездельничать, учиться надо“.
Я что-то там бормочу, а он мне в ответ: „Во-первых, я терпеть не могу недоучек, во-вторых, для чего тебе дали сокращенный рабочий день, а в-третьих, уж не хочешь ли ты в свободное время заниматься старыми делами?“
Все мне ясно стало, но я не обиделся. Ни в чем он меня не упрекал, относился как родной отец.
И верно, думаю, что время зря терять? Его у меня было хоть лопатами греби. Работал по шесть часов, как все несовершеннолетние, а платили за полный рабочий день. Отпуск полагался тридцать дней в году, и только летом. Это нам, ребятам, привилегия по закону. Всегда, если надо, в школу отпускали, даже график специально для нас меняли, чтобы удобнее было учиться. А если какой начальник возразит, сразу приходят из профсоюзного комитета, кричат: „Вы что, законов не знаете?“
Разве один я был такой?! Ползавода училось. И взрослые, и ребята. Пошел в школу, опять в восьмой класс, из которого меня забрали. Подзабыл многое, но ничего — помогли мне.
А тут еще разряд получил, работа стала интереснее. Про старое стал совсем забывать. Если и вспомню, так словно это не со мной было, а с кем-то другим, про которого я прочитал в книжке.
Да только пришлось вспомнить еще раз по-настоящему. Подходит снова наш мастер и говорит: „Если в комсомол надумаешь вступать, я тебе дам рекомендацию“. Я, конечно, с удовольствием, да вот примут ли? „Давай, — говорит мастер, — выкладывай на собрании всю правду, тогда и примут“.
Ну, я послушался, рассказал, как было дело. Одни кричат: „Знаем, знаем!“, другие: „Вот это да! Хвост какой за Серегой, оказывается… Кто бы мог подумать!..“
Кричали и спорили чуть ли не час. Вопросов было — не успевал отвечать. Да как я мог? Да зачем? Да что я тогда думал? Да что теперь думаю?
Все рассказал по правде, ничего не утаил. Решил тогда: будь что будет.
Приняли…
А недавно перешел работать на железную дорогу. Жаль было с ребятами расставаться.
Но захотелось поездить по белу свету. Нынче — здесь, завтра — там. Интересно!
Недавно мать приезжала в гости, праздник у меня проводила. Смотрит на меня, слезы капают, говорит:
„Что ж это, сынок, праздник, а ты сидишь дома. Сходил бы в компанию, погулял…“
Вот как говорить стала! Видно, времени действительно прошло немало…
Так и идет жизнь. Я доволен. А про других ребят по нашему делу мне ничего не известно.
Извините, если что не так написал.
С комсомольским приветом
Сергей».
«Здравствуйте, уважаемый гражданин!
Это я, Клоков Борис Васильевич, которому Вы писали письмо. Добрый день!
Письмо от Вас я не ожидал, но если Вам интересно знать про меня, я не возражаю. Отвечаю на Ваши вопросы.
Я просидел в колонии не весь срок, а только половину.
Освободили досрочно за хорошую работу. Сначала не хотели отпускать, потому что я не учился и имел нарушения, а потом все-таки отпустили.
Конечно, меня предупредили, что это только условное освобождение. Сказали, что остальной срок прибавят, если поймают снова.
Я это, конечно, пропустил мимо ушей, так как больше попадаться не собирался.
Если Вы помните дело, то знаете, что я особенно ни в чем не виноват. Меня тогда несправедливо осудили. Я жаловался, но все было бесполезно.
Когда меня отпускали, то сказали: не попадайся. Что я — дурак, чтобы попадаться?
Говорю: я и тогда ни в чем не был виноват, чего мне теперь бояться?
Мне ответили: ладно, как знаешь, наше дело предупредить.
Когда приехал домой, решил сначала отдохнуть. Имею, кажется, право. Ходил в кино, на вечера в Дом культуры, с ребятами в парке гулял — все было честь по чести.
Только собрался устраиваться на работу, меня опять забирают и дают срок.
И опять про старое вспоминают.
А я опять ни в чем не виноват.
Просто ребята попросили спрятать какие-то вещи: положи, говорят, их под кровать или еще куда на день-другой. Ну я и взял: что мне, жалко?
Посмотрел, конечно, что за вещи. Ну, были там платья, кофточки разные, еще что-то — сейчас уже не помню. Я спросил потом ребят: откуда взяли? Да так, говорят, гостили в одной квартире.
Когда судили второй раз, судья меня попрекал: разве не знал, что вещи украденные? Так ведь мне-то какое дело: не я же воровал.
А меня ни за что опять посадили. Несправедливо, по-моему.
Если можно, похлопочите, чтобы меня отпустили. Сижу зря, кругом невинный.
Борис Клоков — Каланча»
«На Ваш запрос сообщаем, что гражданин Денискин Петр Иванович, отбывая наказание за разбой и покушение на убийство, совершил побег из мест заключения и, следуя по железной дороге, совершил новое тягчайшее преступление: убийство с целью грабежа. Суд, рассматривавший дело в связи с новым преступлением Денискина, приговорил его к высшей мере наказания — расстрелу. Ходатайство Денискина о помиловании было отклонено Президиумом Верховного Совета СССР, так как Денискин неоднократно судился и, упорно не желая исправляться, стал на путь совершения злодейских преступлений…
Приговор приведен в исполнение.
Председатель областного суда
П. Караваев».