Страница 9 из 105
— Может, и назовут, — сказал Ремизов ровно, без всякого чувства, потому что для него это ничего не меняло: назовут не назовут, а машина стоит на стоянке, и завтра, может, снова лететь. — Мне-то, товарищ… — он запнулся, не зная чина, — мне-то без разницы. Я не за то летал, чтоб называли. Я летал, потому что послали и потому что довёл.
Штатский посмотрел на него ещё раз, как смотрят, чтоб запомнить лицо, кивнул и отошёл, ничего больше не сказав.
Экипаж высыпал на крыльцо клуба, закурили, и в стылом воздухе стоял пар от дыхания и махорочный дым, и ребята, как водится после награждения, загалдели, отогреваясь на своём, лётном.
— Не, ты глянь, глянь, как блестит! — Гнатюк совал свою коробочку под нос Дёмину, поворачивая орден так и сяк на морозном солнце. — Дёмин, а Дёмин, у тебя таких сколько уже? Небось на грудь не влезают?
— Влезают, — сказал Дёмин, не вынимая цигарки изо рта. — У меня, Гнатюк, грудь широкая. Не то что язык.
— А язык при чём?
— А при том, что помолчал бы. — Дёмин щурился на солнце, спокойный, как забор. — Дали, спрячь и молчи. Целее будешь.
— Да я чё, я ничё, — сразу сбавил Гнатюк, но орден всё же ещё разок повернул к свету, любовно, и сунул наконец в карман.
Кто-то из молодых, из бортстрелков, сунулся было вполголоса спросить, за какое такое «специальное», но на него тут же зашикали свои же, кто постарше, и парень осёкся, покраснел, понял, что спросил не то. И это было хорошо. Ремизов отметил про себя, что зашикали сами, без него: значит, поняли, что к чему, значит, экипаж правильный, спаянный, лишнего не сболтнёт. На таких можно.
И только двое стояли чуть в стороне от общего галдежа, Ремизов да Кузьмин, и молчали, и не глядели друг на друга, потому что глядеть было незачем: и так всё понимали. Ремизов подошёл к штурману, постоял рядом, ничего не говоря, потом положил ему руку на плечо, тяжело, коротко, как кладут, когда слов не нужно, и Кузьмин под этой рукой чуть распрямился, будто ему стало полегче.
— Ты вот что, Коля, — сказал Ремизов негромко, только ему. — Ты это в себе комом не держи. Хочешь, вечером ко мне зайди, посидим. Не про то, про что нельзя, а так. Помолчим вместе, оно и легче.
— Зайду, товарищ командир, — сказал Кузьмин и сглотнул. — Спасибо.
— Ну и ладно. — Ремизов хлопнул его по плечу ещё раз и отпустил.
Ремизов сунул коробочку в карман шинели, застегнул клапан, чтоб не потерять, и пошёл к выходу, на мороз, к своей машине, потому что там было его настоящее место, а не тут, среди гладких слов и молчаливых штатских. За дверью клуба стоял ясный, крепкий зимний день, снег скрипел под сапогами, и вдалеке, на стоянке, чёрным силуэтом на белом поле стоял его корабль, огромный, тяжёлый, честный, ждущий, и про него, как и про орден в кармане, никто никогда не скажет, что он такое возил в ту ночь и куда.
И это было правильно. Так майор Ремизов и понёс своё через всю оставшуюся жизнь: орден в коробке, который не надеть, правду, которую не сказать, и спокойную совесть человека, сделавшего то, что велено, так, как умел, то есть хорошо.