Солнце мёртвых

Глава 35 Рим

Обратный путь занял двое суток — через ту же Швецию, потом кружным, нелепым маршрутом, какой приходится выбирать человеку, которого официально не существует, — и всё это время Чиано не спал, перебирая в голове ночной разговор, и чем больше перебирал, тем меньше понимал, выиграл он или проиграл.

С одной стороны, всё выходило неслыханно удачно. Русский не потребовал ни капитуляции, ни перехода на свою сторону, ни даже флота: русский вообще ничего не потребовал, кроме того, чтобы Италия вышла из войны и постояла в стороне. За это он сулил на будущей конференции держать сторону Италии и оставить за ней всё, что она нахватала. Таких условий Чиано, ехавший готовым к унижению, не смел и вообразить.

С другой стороны, именно эта лёгкость и не давала ему покоя. Он был дипломат старой выучки и знал твёрдо: если великая держава просит мало и даёт много, значит, настоящую цену она спрятала, и цена эта такова, что о ней не говорят вслух. Он так и не сумел эту цену нащупать, и оттого вёз в Рим не радость, а смутную тревогу, ощущение человека, которому продали слишком дёшево слишком хорошую лошадь.

Рим встретил его огнями и музыкой. Город праздновал, но не что-нибудь определённое, а вообще, по инерции последних лет, когда флот приносил победу за победой и каждую полагалось отмечать; на Корсо горели витрины, у фонтанов сидела молодёжь, из открытых дверей тратторий тянуло вином и жареным, и на площадях ещё висели, выгорая под южным солнцем, плакаты с картой Средиземного моря, обведённого гордой итальянской чертой, — mare nostro, наше море. Город не знал ничего. Город был уверен, что победил, и праздновал, и Чиано, проезжая в закрытой машине сквозь эту беспечную, ничего не подозревающую толпу, думал о том, что везёт ей за пазухой, и что праздновать ей осталось недолго.

Муссолини принял его в тот же вечер, в Палаццо Венеция, в огромном зале, где дуче любил заставлять посетителей идти через всю его гулкую пустоту к дальнему столу, — но Чиано был зять, и для зятя пустоту сокращали, принимали ближе, у окна. Дуче постарел за эти годы; победы, которые ему приносил флот, шли ему меньше, чем он рассчитывал, и он всё чаще поглядывал на карту не как хозяин, а как игрок, который сорвал большой куш и теперь не знает, как унести его из-за стола, покуда не отыгрались.

Чиано доложил всё, ничего не смягчая: и лёгкость условий, и свою тревогу за этой лёгкостью.

— Он не берёт с нас ничего, — сказал дуче, выслушав, и в голосе его была та же оторопь, что мучила самого Чиано. — Ничего. Только уйти и не продаваться американцу. И за это отдаёт нам Мальту.

— Он не отдаёт нам Мальту, — поправил Чиано осторожно. — Он обещает не отнимать её на конференции. Это не одно и то же. Мальта останется нашей ровно до тех пор, пока русскому выгодно, чтобы она была нашей. А выгодно ему это будет лишь до тех пор, пока мы держимся в стороне и не ложимся под Вашингтон.

— То есть он покупает нас, — сказал Муссолини.

— Он покупает нас, — согласился Чиано. — Дёшево, но покупает. Заводы наши, оптику, оснастку он берёт отдельно, за деньги, как берут у торговца, — это его не смущает, за это он платит честно. А вот за самый выход не платит ничем, кроме обещания. А обещание, дуче, — товар, который дорожает или обесценивается сам собой, смотря по тому, как повернётся дело. Если немец рухнет быстро и русский войдёт в силу — обещание его будет золотом. Если что-то повернётся иначе — оно не будет стоить ничего, и мы останемся одни, поссорившись и с немцем, и с американцем разом.

Муссолини встал, прошёлся к карте, поглядел на неё, на синюю чашу Средиземного моря, ставшую наконец итальянским озером, на Мальту, на ливийско-тунисскую полосу, на острова, — на всё то, что он взял и чего ещё вчера не смел бы взять.

— А если не выходить? — сказал он, не оборачиваясь. — Если досидеть с немцем до конца?

— До какого конца, дуче? — тихо спросил Чиано. — Немец проиграл. Это видно уже не только нам — это видно и в Берлине, оттого Бек и дерётся теперь не за победу, а за то, чтобы сложиться подороже. Если мы досидим с ним до конца, мы сложимся вместе с ним, и на конференцию нас позовут не делить, а отвечать. И тогда Мальту у нас отберут в первый же день, и Тунис, и Корсику, и посадят на нашу землю чужие гарнизоны, и спросят с нас за эту войну по полному счёту. Русский предлагает нам единственную дверь, через которую можно выйти не побеждёнными. Дверь узкая и, может быть, с подвохом. Но других дверей нет вовсе.

Дуче долго молчал, глядя на карту.

— Есть ещё одна забота, — сказал он наконец, и голос его сделался глуше. — Немец.

И вот тут они подошли к тому, о чём оба до сих пор говорить избегали.

Потому что выйти из войны на словах легко, а на деле итальянская земля была полна немцев. Дивизии Кессельринга стояли на севере и в центре, координационный штаб сидел в самом Риме, немецкие гарнизоны держали порты, аэродромы, узлы дорог, под видом союзной помощи, а на деле держа страну за горло на тот самый случай, если союзник вздумает соскочить. Немец был не дурак. Немец помнил, что бывает с коалициями, когда одна из сторон чует конец, и держал Италию не только договором, но и штыком, воткнутым ей между лопаток.

— Есть признаки, — сказал Чиано, — что он насторожился. Не знает ещё ничего — знать неоткуда, канал наш чист, — но чует. Кессельринг третьего дня задал нашему человеку в штабе странный вопрос: отчего это в Швейцарию зачастили лица, которым в Швейцарии делать нечего. Спросил вскользь, будто между прочим. Но такие люди вскользь не спрашивают. Он принюхивается, дуче. Он ещё не уверен, но уже принюхивается.

— Сколько у нас времени, прежде чем он уверится?

— Не знаю. Недели. Может быть, дни. Чем дольше мы тянем с решением, тем вернее он догадается, потому что нерешительность пахнет предательством сильнее любого перехваченного письма. Если мы решаемся — надо решаться быстро и выходить разом, одним движением, чтобы застать его прежде, чем он застанет нас. Промедлим — и однажды утром проснёмся с немецкими танками на римских улицах, и никакой русский нам тогда уже не поможет, потому что помогать будет некому.

Муссолини отошёл от карты и сел тяжело, как садится человек, которому только что назвали цену и цена оказалась выше, чем он готов был платить, но и не платить нельзя.

— Значит, так, — сказал он. — Либо мы выходим — быстро, тайно, разом, — и рискуем, что немец успеет раньше. Либо сидим и тонем вместе с ним наверняка. Риск против верной гибели.

— Так, дуче.