Солнце мёртвых

— Не остановим одной артиллерией, товарищ капитан, — сказал Кузьменко, глядя в бинокль на приближающуюся колонну. — У пехоты РПГ есть, да толку с них на такой дистанции: труба бьёт от силы на полсотни метров, а танки ещё на подходе, по лощине. Пока подпустят на верный выстрел, полколонны до наших окопов дойдёт.

Северцев уже думал о том же и уже отправил связного к соседям с просьбой о поддержке, но помощь, если она и придёт, придёт не раньше, чем через четверть часа, а танки будут у позиций дивизиона через пять минут. Он принял решение, которое принимал не первый раз за эту войну и всякий раз ненавидел принимать заново: приказал двум орудиям снизить прицел и бить по головным танкам прямой наводкой, открыто, зная, что расчёты, выдавшие себя такой стрельбой, станут первой целью для всего, что уцелеет из немецкой колонны.

Расчёты сработали быстро и хладнокровно, как учил их два года Северцев, и головной танк остановился с перебитой гусеницей, второй загорелся следом, но в ответ по позиции ударили немецкие орудия, точно накрывшие оба выдавших себя расчёта, и Северцев, оглянувшись, увидел то, чего ждал и боялся: там, где только что стояли его люди, теперь была воронка и то, о чём он привык не думать в разгар боя, чтобы не сбиться в работе.

Контратака в тот раз захлебнулась: подоспела поддержка с соседнего участка, немецкая пехота, оставшаяся без танкового прикрытия, залегла и откатилась. Но цена этого часа легла на Северцева тяжелее, чем цена всей первой недели наступления, потому что тогда потери были ценой стремительного, почти лёгкого движения вперёд, а теперь были ценой одного удержанного, но не продвинутого вперёд рубежа.

Так прошла неделя, потом другая, и линия фронта, ещё недавно катившаяся вперёд по сорок вёрст в день, теперь ползла со скоростью версты, а то и меньше, и каждая эта верста стоила крови, и Северцев, засыпая на короткие часы между боями, всё чаще ловил себя на мысли, что первый, лёгкий май был не подарком, а лишь передышкой перед тем, ради чего их на самом деле сюда везли: перед этой самой тяжёлой, упрямой, невыгодной для наступающего войной, в которой каждый метр требовалось отвоёвывать заново, как в первый раз.

Немец больше не бежал. Немец учился, немец окапывался, немец платил той же монетой, что платили ему, и от этого сознания у Северцева не было ни отчаяния, ни злости, а было только то же самое рабочее, злое, упрямое чувство, с каким он встретил самый первый час наступления: работа предстояла тяжёлая, но она была его работой, и бросать её на середине он не собирался.

— Ничего, старшина, — сказал он однажды вечером, когда дивизион в очередной раз занял позицию для новой, ещё не начавшейся артподготовки. — Немец крепко сел, но и мы не первый месяц воюем. Возьмём. Медленно, дорого, а возьмём. Иначе зачем нас сюда столько дней тайком везли.

Кузьменко ничего не ответил, только поправил ремень гимнастёрки и пошёл проверять расчёты, потому что до рассвета оставалось не так много времени, а рассвет, как и все последние дни, обещал новую работу.