Страница 42 из 105
— Тогда, Алексей Иннокентьевич, немцу станет не до нас на время, и это тоже нам на руку, хоть и не по-хозяйски так рассуждать. А не покажут себя раньше — тем лучше, тем спокойнее нам будет заканчивать своё дело в Польше, покуда те двое, немец и заокеанский, разбираются между собой, кто кого больше обманул. — Он придвинул к себе сводку с Вислы, снова заглянул в неё, будто искал там что-то, чего не заметил в первый раз. — Мы своё дело делаем не спеша, но и не медля. Пусть остальные решают свои счёты сами. Нам с ними считаться ещё придётся, но не сейчас.
— А когда, товарищ Сталин?
— Когда Польша будет наша, — сказал Сталин просто, будто речь шла о самом обыкновенном деле. — Тогда и поглядим, кто остался в дураках: немец, что впустил чужого солдата к себе в дом, или тот, кто в этот дом набился. Может статься, оба. — Он усмехнулся коротко, без веселья. — Ладно. Про плацдарм ты мне доложил, про Францию доложил. Что ещё?
— Юг спокоен, товарищ Сталин. Заслон держит, турок не шевелится. С юга больше ничего забирать не будем, там и так голо, но и подкреплений оттуда, считайте, выкачали всё, что было.
— Хорошо. Значит, всё, что можно было выжать из юга, уже здесь или на подходе. — Сталин кивнул сам себе. — Тогда у нас с тобой на сегодня главная забота одна: чтобы плацдарм не дрогнул эти семь дней, покуда подтянется остальное. Держи с ним связь ежечасно, каждую контратаку мне докладывай, даже мелкую. Немец сейчас пробует нас на прочность, и если решит, что мы там слабы, ударит снова, и уже собранно, а не с колёс, как в первый раз.
— Понял, товарищ Сталин.
— И ещё, — сказал Сталин, когда Антонов уже взялся за карту, чтобы унести. — Ты мне только что цифры назвал, тяжёлые цифры, а сам не спросил, стоило ли оно того. Не спросил — и правильно сделал, потому что ответ ты и сам знаешь. Но я тебе всё равно скажу, чтоб ты его не забывал в трудную минуту, если такая ещё будет. Стоило. Всякий раз, когда встаёт вопрос, брать реку или не брать, — стоило, если река ведёт туда, куда всё равно идти. А эта ведёт.
Антонов кивнул, свернул карту под мышку и вышел, а Сталин остался один, глядя на сводку, на те самые цифры, что три дня назад существовали только в его расчётах, а теперь стали живыми людьми, оставшимися на берегу или ушедшими под воду. Он не позволял себе задерживаться на этом дольше, чем требовалось для дела: задержишься, и работа встанет, а работа стоять не могла. Но и не позволял себе забыть их вовсе, и потому всякую такую сводку читал дважды: один раз как военачальник, второй раз как человек, который эту цену назначил.
За долгие годы этой войны он выучился одному счёту, которому не учат ни в одной военной академии: счёту, где по одну сторону лежит то, что потеряно сегодня, а по другую то, что не потеряется завтра, если сегодня заплатить сполна. Иные считали иначе, берегли каждую цифру так, будто её можно было не тратить вовсе, и от этой бережливости теряли потом вдесятеро больше, растягивая войну на лишний год, на лишние сотни тысяч. А он знал, что война не прощает такой бережливости, что она требует платить вперёд, разом, чтобы не платить после, дольше и страшнее. Это знание досталось ему не даром, оно стоило многих бессонных ночей вроде этой, и оно же теперь позволяло ему сидеть над сводкой с Вислы спокойно, не отводя глаз. Он отложил бумагу, придвинул новую, чистую, и стал писать распоряжение по второй переправе. Впереди было ещё семь дней до срока, который сам же и назначил.