Страница 40 из 105
Он развернул на столе новую карту, чистую, ещё не размеченную, и стал, диктуя Хёферу, наносить на неё линии будущих рубежей: второй, третьей, четвёртой оборонительных позиций, эшелонированных в глубину, с опорными пунктами в каждом более-менее значимом городе, с минными полями на всех подступах, с заранее пристрелянными участками для артиллерии.
— Мы превратим эту землю в такое место, Хёфер, — сказал он, не отрываясь от карты, — что всякий, кто пойдёт через неё, пожалеет, что вообще на неё ступил. Не крепость в одном месте, а крепость на всей глубине, рубеж за рубежом, так, чтобы, взяв один, они упирались в следующий, ещё не отдышавшись от предыдущего. Пусть их генералы считают, во что им обойдётся каждый километр отсюда до наших границ, и пусть этот счёт их отрезвит хотя бы отчасти.
Хёфер записывал, и в его молчаливой сосредоточенности Дитль читал то же понимание, что было у него самого: приказ был жёсткий, местами жестокий, но необходимый, потому что иного пути не было, а был только этот, единственный: стоять там, где стоишь, покуда стоять ещё можно, и подороже продавать то, что всё равно придётся отдать.
Когда карта была размечена и приказ продиктован до конца, Дитль отпустил Хёфера и остался один, глядя всё на ту же красную линию у Вислы, откуда, он это чувствовал всем своим сорокалетним военным чутьём, скоро придёт новый удар. Не сегодня, может быть, не завтра, но неотвратимо, как приходит зима после осени, и весь вопрос был только в том, сколько времени у него есть на подготовку и сколько крови противник согласится заплатить за то, что рано или поздно всё равно возьмёт.
Он не питал иллюзий насчёт исхода этой войны. Но иллюзии были не тем, за что ему платили жалованье. Ему платили за то, чтобы он держал фронт столько, сколько прикажут, и он намерен был исполнять эту работу до последнего дня, до последнего человека, до той черты, дальше которой отступать было уже действительно некуда: до порога собственного дома.