Страница 24 из 105
— Ты вот радуешься, солдат, — сказал он. — Про себя, в глубине, радуешься, я вижу, хоть и держишься. Радуешься, что идём наконец вперёд, что кончилось стояние, что война снова живая, наступательная, что твоя злость, которую ты копил, пойдёт в дело. Это по-человечески, я не корю. Но я тебе скажу, чтоб ты знал, за что мы беремся и не тешил себя пустой лёгкостью. Мы беремся не Польшу освобождать красиво, под музыку. Мы беремся выиграть гонку, которой ещё не было в истории, — гонку за пустое место, где приз самая земля, а то, кто первым встанет на неё ногой. Немец, мы и тот, заокеанский. Трое на одну поляну. И тот, кто придёт последним, — опоздал навек. Поляну займут без него. Понимаешь, чем это пахнет?
— Понимаю, — сказал Василевский тихо. — Что спешить надо.
— Спешить, — сказал Сталин. — И не просто спешить. Спешить так, чтоб не оступиться, потому что кто в такой спешке оступится — тот не поднимется. Оступишься на скорости — костей не соберёшь. А стоять на месте, беречься, не бежать — тоже нельзя, тоже проиграешь, только медленно. Вот в этом вся наша с тобой задача теперь, Александр Михайлович, вся до дна: бежать во весь дух и при том не упасть. И ошибиться нельзя ни в ту сторону, ни в другую. Побежишь слишком резво, растянешься — немец тебя срежет по частям. Побережёшься, пойдёшь с оглядкой — опоздаешь, займут без тебя. Меж двух этих ям и надо пройти, по ниточке, и провести за собой миллион людей. Вот наша работа. Не радостная. Страшная. Но она наша, и делать её, кроме нас, некому.
Он замолчал. За окном по-прежнему лежала снежная, тяжёлая, предвесенняя ночь, и в этой ночи, невидимые отсюда, стояли на дальней западной черте окопавшиеся дивизии, ещё не знавшие, что им предстоит сняться с насиженного и идти вперёд; и стояли на юге освобождённые от турка армии, ещё не знавшие, что их ждёт долгая дорога через всю страну; и разгружались на далёком французском берегу чужие полки, ещё не знавшие, что за ними уже следят два внимательных глаза из ночного московского кабинета; и лежала между всеми ими, во тьме, заснеженная, оккупированная, притихшая польская земля, ещё не знавшая, что стала призом в гонке, о которой на ней самой никто и не подозревал.
— Иди работай, — сказал Сталин, и это было то же, чем он кончил их разговор три дня назад, но сказано было иначе, не устало, а собранно, как говорят перед началом большого дела. — Начинай сегодня. Эшелоны — ночью. Тайну — насмерть. И вот что, Александр Михайлович. — Василевский, уже поднявшийся, обернулся. — Ту злость свою, солдатскую, что ты три дня на меня держал, — вот теперь выпускай. Всю. Только не на меня, а туда, куда следует. Пришёл ей час.