Страница 14 из 105
Эркилет не ответил. Он опустился на стул у стены, не за общий стол, а с краю, как человек, потерявший право сидеть среди принимающих решения, и обхватил голову руками, и так и сидел, старый, раздавленный, олицетворяя собою всю ту гордыню, что привела страну к этой ночи. Он поверил в чужую силу и в чужую слабость, он всё рассчитал, и расчёт его был по-своему верен — немец и вправду был силён, но в расчёте этом не хватало одной величины, о которой не знал никто в этой комнате, никто во всей Турции, никто, кроме тех, кто сидел сейчас далеко на севере и молчал. И эта неизвестная величина перечеркнула все остальные.
Решение созревало медленно, в тишине, из общего молчаливого ужаса, и когда оно наконец оформилось в слова, слова эти дались тяжело, потому что были они словами капитуляции — того, что ещё три недели назад показалось бы этим людям немыслимым позором, а теперь было единственным спасением.
Просить мира. Немедленно, не через немца, который втянул и не защитит, а напрямую — у того, кто ударил. Искать выхода на русского через кого-то нейтрального, через шведа, через швейцарца, через кого угодно, лишь бы дошло скорее. Передать, что Турция ошиблась, что Турция выходит из войны, что дивизии отводятся от границы сегодня же, сейчас, что Турция готова на любые условия, какие он назовёт, только пусть остановится, только пусть не будет второго города. Унизительно? Да. Но живые унижаются, а мёртвым уже всё равно, и лучше живой проситель, чем гордый покойник под пеплом сожжённой столицы.
— Составляйте ноту, — сказал старший, и это был первый за все эти дни приказ, который кто-то решился отдать, взяв на себя. — Самыми простыми словами. Без гордости. Гордость мы всю оставили в Стамбуле.
За окном стоял тусклый зимний день, и Анкара — ещё вчера столица державы, метившей от моря до моря, а сегодня столица державы, молящей лишь о том, чтоб её оставили жить, — лежала под низким небом, притихшая, ждущая, вслушивающаяся: не гудит ли где высоко-высоко одинокий мотор. Люди на улицах поднимали головы к небу чаще обычного. Все теперь поднимали головы к небу. Так делали и в Стамбуле — те, кто ещё мог поднять.