Страница 12 из 105
— Вот и я так думаю. — Швед отпил кофе, поморщился. — Русский почерк. Сперва немцу ракеты, теперь турку факел. Мастера. Одного не пойму: чем это они так? По всем бумагам, что ко мне стекаются, столько взрывчатки в одну машину не влезет, чтоб от неё разом лёг весь город.
— Много машин, значит.
— Может, и много. — Но в голосе шведа не было уверенности, и оба это слышали, и оба, каждый про себя, отметили, что концы не сходятся, что по старым меркам такого быть не должно, но оно было. И оба, будучи людьми опытными, тут же отогнали эту мысль как несвоевременную, ибо опытный человек не любит того, что не лезет в его мерки, и предпочитает считать это ошибкой счёта, а не изъяном самих мерок.
А третий, сидевший у самого окна и глядевший на улицу, в их разговоре не участвовал и даже, казалось, не слушал. Он представлял сторону, которая пока ни во что европейское не лезла и оттого имела роскошь наблюдать со стороны. А между тем именно он ловил в общем шуме одну ноту, ускользавшую от тех двоих, потому что был предупреждён из-за океана искать именно её.
Ему написали коротко, шифром: узнать всё о характере стамбульского взрыва. Не о том, кто и зачем: это и так ясно. А именно о характере. О свете. О том, была ли одна вспышка или много. Была ли жара. Слушать про свет и жару и доносить немедля. И он, не понимая до конца, зачем его хозяевам за океаном такая странная подробность, послушно ловил в бернском воздухе всякое слово о турецком свете, и уже наловил кое-что, и уже готовил донесение, и в донесении том, сам того не ведая, нёс своим хозяевам не строчку рядовой разведки, а то, что было важнее всех строк, какие он написал за свою жизнь; только ни он, ни те, кому он писал, ещё не умели этого прочесть.
Так весть о Стамбуле расходилась по миру кругами, как расходится волна от брошенного в воду камня, и всюду её мерили старой мерой, прикладывали к ней вчерашние понятия, объясняли привычным. Одни видели русскую жестокость, другие турецкую панику, третьи — повод для тихой разведки. И только очень немногие, единицы, посвящённые в тайну, что зрела в пустынях и на закрытых уральских объектах, ощутили сквозь все слухи слабый, но безошибочный холодок узнавания, и не сказали никому, потому что говорить об этом было ещё рано, а может быть, уже поздно. Мир не знал, что он проснулся в новом веке. Мир думал, что просто ещё один город сгорел на ещё одной войне.