Помещик

Открыв тайник, я достал камень, протёр его тряпицей и надел на шею, под рубаху. Сегодня он будет вместе со мной. В прошлый раз, когда я побежал на пожар, он остался в тайнике, и в итоге появление мертвяков стало для меня сюрпризом. Сегодня, надеюсь, так не будет. Впрочем, днём они всё равно вялые и особо не вылезают.

После я достал из того же тайника свёрток, обёрнутый Настасьиными письменами, помогающими скрыть злую силу предмета. Развернул несколько листов и посмотрел на странный нож, который забрал из дома некроманта в Старой Руссе.

Клинок выглядел, как всегда. Ничего особенно зловещего в нём не было — нож как нож, разве что форма непривычная.

Но стоило взять его в руку, как где-то на самой границе чувств появлялся знакомый зов. Слабый, почти неразличимый, но слишком похожий на то, что я ощущал рядом с камнем. А когда я обхватывал рукоять крепче…

Я тряхнул головой, снова почувствовав это. Нож словно обладал собственной душой. И эта душа хотела только одного — крови.

Бр-р-р…

Я уже пытался несколько раз разобраться с находкой, но пока так и не нашёл к ней ключика. Возможно, чтобы понять, на что способен нож, нужно опробовать его в действии. Пока что мне такой возможности не предоставлялось. Хотелось бы верить, что не представится и впредь. Однако и нож я решил взять с собой.

Я снова завернул клинок в листы и убрал свёрток во внутренний карман сюртука.

После я засунул в жилетный карман терцероль, сунул за голенище мизерикордию и прицепил к ремню саблю. Кобуры с лепажами надевать не стал — всё же на обед еду, но взял с собой. Уложу в седельную сумку, пусть будут. Мне так спокойнее.

Ну и двустволку прихватил. Нынче в Псковской губернии прийти в гости без ружья — всё равно, как в Петербурге выйти без зонтика. Вроде бы и можно, но посмотрят, как на блаженного и втихомолку у виска покрутят.

Со стороны могло показаться, что я собираюсь не на примирительный обед, а как минимум на небольшую войну.

Впрочем, одно другому не мешает.

Петри и Григорий уже ждали у конюшни. Оба верхом и при оружии. У Петри за спиной висела фузея, лук он тоже прихватил. Григорий взял свой старый штуцер, а пистолет заткнул за пояс. Увидев меня, он оглядел саблю, двустволку за спиной, мазнул взглядом по жилетному карману и хмыкнул в бороду.

— Гляжу, основательно вы к обеду собрались, — заметил он. — Видать, думаете, что кормить будут плохо.

— Зато развлекать обещают хорошо.

Григорий усмехнулся.

Петри поправил ремень фузеи и посмотрел на меня. Вид у него был такой, будто он с самого начала не сомневался: мирный визит к Козодоеву потребует и лука, ружья и запасного ножа.

Разубеждать я его не стал.

Отвязав Буяна, я вскочил в седло и направил коня за ворота. Петри с Григорием последовали за мной.

Погода стояла тёплая. Солнце поднялось высоко, дорога успела подсохнуть после ночного дождя, и лошади шли легко. Петри держался немного впереди, Григорий ехал позади. Разговаривать никто не пытался.

Оно и к лучшему.

Я раз за разом прокручивал в голове предстоящую встречу. Что сказать Козодоеву? Сделать вид, что поверил его письму? Потребовать объяснений? Сразу спросить о ферме? Или подождать, пока он сам заговорит?

Про мать я говорить не собирался. Не сейчас.

Стоило представить, как произношу её имя и наблюдаю за круглым мясистым лицом Козодоева, как рука сама тянулась к сабле. Может, именно на это он и рассчитывал? Вряд ли. Но в любом случае устраивать ему такой подарок я не собирался.

Пусть говорит сам.

А я послушаю.

К Язвищам мы добрались задолго до полудня. Пришлось остановиться в лесу, дать лошадям передохнуть и дождаться назначенного часа. Я несколько раз доставал часы, пока Григорий наконец не пробурчал:

— Вы их хоть до дыр проглядите, быстрее не пойдут. До обеда ещё полно времени.

Я захлопнул крышку.

— Очень ценное замечание.

Петри сидел под деревом и проверял тетиву. Судя по лицу, к замечанию Григория он полностью присоединялся, но вслух сообщать об этом не считал нужным.

Когда до полудня осталось меньше часа, мы снова сели в сёдла, и вскоре с холма снова открылся вид на Язвища. Окинув взглядом открывшуюся картину, я придержал коня и нахмурился.

Обычно, когда я приезжал к Козодоеву, разница с Малым Днищем буквально бросалась в глаза. Большая оживлённая деревня, люди суетятся, что-то делают, снуют туда-сюда… Сейчас же деревня выглядела практически пустой. Лишь на одной вышке маячил часовой.

Почуяв неладное, я взялся за камень и потянулся даром, ощупывая округу. Чисто. Мертвяков не ощущалось — по крайней мере, на том расстоянии, на которое я мог дотянуться. Что ж, это, хотя бы не ловушка. Но что тогда случилось с Язвищами?

Когда мы подъехали почти под самые ворота, часовой на выпечке перегнулся через перила.

— Кто едет?

— Александр Алексеевич Дубравин, по приглашению Михаила Васильевича. Со мной двое слуг.

Караульный некоторое время смотрел вниз, словно пытался вспомнить, кто такой Михаил Васильевич и зачем тот мог меня приглашать. Потом махнул рукой.

— Проезжайте. Барин велели пропустить.

Мы въехали в деревню.

За частоколом было ещё тише. Возле первых изб, где обычно гоняла мяч ребятня, никого не было видно. Дальше у плетня стояла брошенная телега — одно колесо увязло в высохшей грязи. Из открытого хлева выглядывала корова и недовольно мычала. Ей никто не отвечал.

Я невольно придержал Буяна.

— Не нравится мне здесь, — произнёс Григорий, оглядывая пустую улицу. — Будто вымерли все.

— Мне тоже, — буркнул я. — Глядите в оба. Если вдруг что — разворачиваемся и уезжаем.

Петри повернулся в седле и оглядел пустую улицу. Рука у него лежала на фузее.

Мы двинулись дальше.

Люди на улицах всё-таки попадались, но редко. Возле одной избы сидела на завалинке старуха, закутанная в платок, несмотря на тепло. Увидев нас, она поднялась и сразу скрылась за дверью. Чуть дальше женщина торопливо снимала бельё с изгороди.

Даже собаки не лаяли.

У колодца стояли несколько перевёрнутых вёдер. Журавль застыл, опустив длинную жердь, верёвка болталась над срубом. Обычно возле воды всегда кто-нибудь крутится: бабы, ребятишки, скотина. Сейчас площадь вокруг колодца была пуста.

Камень на груди молчал.

Значит, мертвяков поблизости не было. По крайней мере, пока.