Помещик

Не знаю, обучены ли были щенки этой команде, но Туман серой молнией устремился за дурачком и свернул за сарай. Через мгновение там что-то грохнуло, зашуршало и послышался обиженный визг.

Я выскочил из-за угла. Щенок барахтался в куче старой ботвы, а дурачок уже спрыгнул с плетня и снова побежал.

Между нами оставалось шагов двадцать.

— Стой, кому говорят! Да не бойся ты меня, ничего я тебе не сделаю!

Дурачок обернулся, щербатый рот растянулся в улыбке, а после он припустил ещё быстрее.

Да чтоб тебя!

Я бросился к плетню напрямик… И земля тут же ушла из-под ног.

На полной скорости рухнув в неглубокую яму, я ударился головой о корень, и из глаз сыпанули искры. Выругавшись, я заворочался, пытаясь подняться, сел и посмотрел вслед дурачку.

Который к тому моменту уже перемахнул через забор и скрылся в лесу. Я выплюнул изо рта набившуюся туда землю, снова выругался и махнул рукой.

Теперь его уже не достанешь…

Туман выбрался из ботвы и сел рядом с ямой. Эльба подбежала с другой стороны. Оба смотрели на меня с живейшим интересом — щенкам явно нравилась затеянная хозяином игра. Я только вздохнул.

— Эх вы… Псины… — я снова заковыристо выругался, и вдруг за спиной кто-то деликатно кашлянул.

Я обернулся.

У края кустов стояла Настасья. В одной руке она держала корзину, в которой виднелись какие-то травы, другой придерживала платок. Девушка смотрела на меня с выражением напряжённой вежливости.

Ну да, вид у меня, полагаю, был ещё тот. Сюртук разодран, штаны в земле, лицо и руки горят от крапивы, в волосах ветки, а вокруг скачут два невероятно довольных щенка.

— У вас всё в порядке, ваше благородие? — спросила она.

— В порядке, — буркнул я и выплюнул изо рта травинку.

Настасья осмотрела меня с головы до ног, подавила улыбку и очень серьёзно сказала:

— Ну да, выглядит именно так.

Я вытащил из волос ветку и швырнул её в кусты.

— Слушай, а ты не знаешь ли случайно дурачка такого? Худой, лохматый, зуба спереди нет… С гуслями. Недавно к нам прибился.

— Мишка-то? Знаю, конечно. Только чего это он недавно прибился? Он здесь, сколько себя помню, живёт.

— В каком смысле?

Настасья поправила корзину. Туман немедленно потянулся носом к травам, и она отодвинула её подальше.

— В обыкновенном. Мы, когда с матерью пришли, он здесь уже жил. Блаженный он, барин. Ходит, улыбается да песни сочиняет про всё, что видит. Нескладушки, но смешные.

— Да уж. Обхохочешься, — пробормотал я. — Про то, что видит, говоришь, сочиняет?

— Ну да. Он таким уродился, сам-то ничего не придумает, а вот что видит — про то и поёт.

— Интересно… Слушай, а чего мне Ерофеич тогда рассказывал, что он недавно к нам прибился?

— А мне-то откуда знать, ваше благородие? — с искренним удивлением спросила Настасья. — Вам у него и спрашивать надо.

— Спрошу, — пробурчал я. — Обязательно спрошу.

По моему голосу она, видимо, поняла, как именно я собираюсь спрашивать.

— Александр Алексеевич…

— Что?

— Вы бы только переоделись сначала. Да и умыться вам не помешало бы. А то, коли пойдёте по деревне в таком виде, мало ли чего люди подумают… — девушка пыталась быть серьёзной, но глаза у неё смеялись.

— Обязательно, — буркнул я и полез обратно в кусты.

— Ваше благородие! — окликнула Настасья.

Я остановился.

— Туда тропка есть.

Она показала чуть левее. В трёх шагах от меня между кустами проходила утоптанная дорожка.

Я стиснул зубы и свернул на неё.

Позади раздался тихий смешок.

— Я всё слышу! — бросил я через плечо.

— Простите, ваше благородие.

По голосу было ясно, что девушка не особо раскаивалась.

Зайдя в дом, я умылся, переоделся, бросил на себя оценивающий взгляд в зеркало и, выругавшись, вытащил из волос ещё одну веточку. Причесавшись, я направился в деревню.

Ерофеича я нашёл возле строящейся избы. Староста стоял под стеной, задрав голову, и объяснял плотникам, как следует укладывать слеги.

— Да не туды, окаянные! Другим концом клади! Другим, тебе говорят! Ежели так положишь, она ж под первой…

— Ерофеич!

Он обернулся, увидел меня и осёкся. Кажется, в моём лице он увидел что-то, что не обещало ему ничего хорошего. И это было истинно так.

— Ляксандр Ляксеич… А вы чего это? А я тут…

— Иди сюда.

— Дык я сей момент, барин, тут только мужикам…

— Сюда, я сказал. Плотник доморощенный.

Ерофеич спустился с брёвен. Мужики перестали работать, прислушиваясь, но, когда я на них злобно зыркнул, сразу вспомнили о своих топорах.

— За мной.

Я отвёл старосту за избу. Ерофеич семенил следом и без умолку причитал:

— Да что случилось-то, батюшка? Я ж вижу, случилось чего. Собаки, что ли, с ног сбили? Я говорил, волкодавы — они такие, пока маленькие, вроде ничего, а потом…

Я развернулся и резко остановился, так, что Ерофеич едва не ткнулся в меня носом.

— Барин! Ляксандр Ляксеич! Да что ж такое-то?

— Расскажи-ка мне про Мишку, Ерофеич.

Он перестал вырываться, только глаза забегали.

— Какой ещё Мишка?

Я угрожающе придвинулся к нему.

— Не юли, Матвей Ерофеевич. Мишка. Тот самый дурачок с гуслями. Который якобы приблудился к нам недавно, и которого ты до той поры якобы в глаза не видел.

— Дык я…

— Ерофеич, не крути мне козьи ноги! — не сдержавшись, я в сердцах схватил его за грудки, притянув к себе. — Он тут дольше Настасьи живёт!

Увидев, что староста от страха сейчас упадёт в обморок, я попытался успокоиться и отпустил его. Староста отшатнулся, прижимая ладони к бороде, и посмотрел куда-то в сторону.

— Соврал, значит?

Он молчал.

— Я спрашиваю: соврал?

— Соврал, — тихо ответил Ерофеич.

Ни тебе «дык», ни причитаний. Сразу человеческим голосом.

— Зачем?

Ерофеич пригладил растрёпанную бороду.

— Надо было так, барин.

— Кому надо? — практически зарычал я.

Он не ответил.

Я шагнул к нему. Староста попятился и упёрся спиной в стену.

— Ерофеич, зачем ты прятал от меня Мишку?

— Слово я дал, барин…

— Кому ты его дал?

Ерофеич упрямо поджал губы.

В другой раз я, может быть, и отступил бы. Он уже однажды отказался говорить на тему клятвы. Тогда я видел — не продавишь. Хоть секите, хоть за ворота гоните.

Вот только теперь всё обстояло иначе.

— Уж не потому ли ты его прятал, Матвей Ерофеевич, что этот дурачок видел, как убили мою мать?