Помещик

Отец Спиридон ждал у изголовья в полном облачении. Выглядел он собранным и торжественным, даже его так и бросающаяся в глаза моложавость куда-то исчезла — сейчас перед нами стоял священник, твёрдо знающий, что и зачем делает. Он дождался, когда я встану рядом с Ерофеичем, и начал службу.

Кадило мерно качалось в его руке. Дым стелился над гробами, пах ладаном и почему-то свежими стружками. Спиридон говорил негромко, но голос разносился над кладбищем, теряясь эхом среди дальних изб. Люди крестились, женщины тихо всхлипывали, кто-то шептал слова молитвы вместе со священником.

Я смотрел на лицо Фёдора. Следы побоев не удалось скрыть, однако кровь смыли, волосы причесали, разрезанную рубаху заменили чистой. Пальцы сложить на груди не получилось. Искалеченную руку укрыли полотном.

— Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих, Феодора и Антипа, безвинно убиенных, — говорил Спиридон, осеняя гробы крестом. — Прости им всякое согрешение, вольное и невольное, даруй им Царствие Небесное и сотвори им вечную память.

— Вечная память, — прогудели люди.

— Вечная память, — повторил я вместе со всеми.

Спиридон закончил молитву, убрал кадило и потянулся в рукав. В руке будто сама собой возникла хищная мизерикордия — почти точная копия той, что лежала у меня в сапоге.

Люди вокруг притихли.

Никаких объяснений не требовалось: в Псковской губернии погребение без последней милости было таким же безумием, как прогулка по лесу без ружья. Один пропущенный удар — и через какое-то время из могилы может выбраться голодная тварь.

Спиридон наклонился над первым гробом, осторожно повернул голову покойника и коротким точным движением ввёл четырёхгранное лезвие в ухо. Рука у него не дрогнула. Он вынул клинок, вытер его приготовленным полотном и перешёл к Фёдору.

Второй удар вышел таким же быстрым.

Последняя милость.

Гробы закрыли и опустили в землю. Верёвки заскрипели о доски, первые комья застучали по крышкам… Девица возле Федькиной могилы, наконец, заплакала — без вчерашнего воя, тихо, закрыв лицо ладонями. Ерофеич стоял рядом со мной, комкал шапку и шептал молитву.

Я не произносил речей. Всё необходимое я сказал ещё вчера посреди двора. Повторять это над могилами не хотелось.

Люди по одному бросали землю, затем мужики взялись за лопаты. Вскоре над каждой из ям выросло по земляному холмику. Над каждой поставили по простому деревянному кресту.

Люди начали расходиться. Ушёл и я.

Но после погребения день не закончился. Следовало распределить караулы, решить, как теперь ходить на вырубку, ещё раз обойти частокол, и сделать ещё много таких обыденных, но нужных мелочей. Скорее всего, в деревне справились бы и без меня, но мне нужно было занять себя хоть чем-то.

Потом Ерофеич принёс список работ, Григорий — перечень людей, которых можно было поставить в ночной дозор. Я отвечал, распоряжался, что-то проверял, куда-то ходил. Голова раскалывалась, но к полудню стало терпимее.

О смерти старались не говорить. Она и без того ходила следом за каждым.

К вечеру я держался на одной лишь злости. Поужинал, почти не чувствуя вкуса, поднялся в спальню и рухнул на кровать. Подушка показалась лучшим изобретением человечества. Я закрыл глаза и, кажется, в ту же секунду вскочил от яростного колокольного звона.

Несколько мгновений я лежал с открытыми глазами, не понимая, где нахожусь. Потом увидел знакомый потолок, тёмное окно и услышал, как на церкви снова забил колокол.

По спине пробежал холодок.

Точно так же началась моя первая ночь в Малом Днище.

Неужели опять мертвяки?

Я выскочил, натянул штаны, кое-как попал ногами в сапоги и набросил сюртук прямо на голое тело. Кобуры легли на пояс, рядом повисла сабля. Схватив двустволку, я распахнул дверь и вылетел на лестницу.

Навстречу мне по лестнице бежал Петри. Увидев меня, он остановился, ухватился за перила и перевёл дыхание.

— Что случилось? — я даже не знал, что хотел услышать больше — что это была ложная тревога, или что в деревню прорвались мертвяки и мне будет на ком выместить злость.

Вот только услышал я то, чего вовсе не ожидал.

— Пожар, барин! — выдохнул он. — Постоялый двор горит!

Я секунду постоял, пытаясь осознать услышанное, а потом выругался, и, прыгая через две ступеньки, помчался вниз.